Britons are the worst-behaved tourists in Europe - but the French are the most disliked worldwide, according to a new survey.

The worst tourists overall were the French, who were seen as the meanest tippers and the rudest in Europe.

The loudest tourists were the Americans, Italians and Spanish, while Canadians, Germans and Australians joined Japanese and Britons as the politest.

The World's Top Ten Favourite Tourists:

1.Japan

2. Britain

3. Canada

4. Germany

5. Switzerland

6. Holland (joint)

6. Australia (joint)

8. Sweden (joint)

8. USA (joint)

10. Denmark

10. Norway

10. Finland

10. Belgium

http://news.sky.com/skynews/Home/UK-News/Travel-Britons-Worst-Behaved-Tourists-In-Europe-But-French-Most-Disliked-Worldwide-Says-Survey/Article/200907215333387?lpos=UK_News_Second_Home_Page_Feature_Teaser_Region_0&lid=ARTICLE_15333387_Travel%3A_Britons_Worst_Behaved_Tourists_In_Europe_But_French_Most_Disliked_Worldwide_Says_Survey__

В суде одного из городов Баварии слушалось дело начальника еврейского отдела местного гестапо Вальтера Штаубе. Обвинением были представлены документы, доказывавшие активную роль подсудимого в депортации евреев. Картина дополнялась свидетельскими показаниями немногих уцелевших жертв, которые опознали Штаубе как офицера гестапо, руководившего погрузкой евреев в поезда. Несколько свидетелей видели его в транзитном лагере, где происходило дальнейшее формирование транспортов смерти. Один человек рассказал о посещении Штаубе в составе группы высокопоставленных чинов СС и гестапо Освенцима.

Все свидетели отмечали нескрываемое удовольствие, которое Штаубе получал от своей работы. В Освенциме он несколько раз подходил к смотровому глазку газовой камеры, наблюдая за умерщвлением людей и обмениваясь при этом замечаниями с другими офицерами. Перед уходом он сказал одному из них: «Получаешь настоящее удовлетворение, когда видишь результаты своей работы». Это слышали заключённые, обслуживавшие камеру. И вот теперь один из них, в качестве свидетеля обвинения, привёл эти слова в суде.

Адвокат Штаубе строил защиту по хорошо известному способу –подсудимый лишь выполнял приказы и, когда только мог, стремился облегчить участь арестованных. Перед началом допроса свидетелей защиты адвокат заявил, что намерен представить суду доказательства истинно гуманного отношения своего подзащитного к тем, кого он, по долгу службы, к сожалению, должен был преследовать.

Первыми свидетелями защиты были бывшие сослуживцы подсудимого. Все они характеризовали Штаубе как образцового офицера, добропорядочного бюргера и хорошего семьянина. Их показания, как и ожидалось, никак не повлияли на ход судебного разбирательства. И вот, когда казалось, что защита уже исчерпала свои скудные возможности представить подсудимого чуть ли не как жертву преступной системы, адвокат попросил вызвать в качестве свидетеля Якоба Бернштейна, доктора медицины.

В зал суда вошёл высокий красивый мужчина. На вид ему было не более сорока лет, хотя чувствовалось, что в действительности он намного старше. Лёгкой спортивной походкой Якоб Бернштейн направился к креслу свидетеля и сразу же привлёк внимание публики. Под элегантным светло –серым костюмом угадывалась атлетическая фигура. Особенно выразительным было лицо: высокий лоб, обрамлённый белокурыми волосами, красивый резко очерченный рот, голубые глаза. Если бы не имя свидетеля, отчётливо произнесённое адвокатом, его можно было бы принять за немца.

Свидетель назвал себя и поклялся на еврейской Библии говорить правду и только правду.

– Господин Бернштейн, какова ваша национальность? – задал адвокат свой первый вопрос.

– Я еврей.

– Знакомы ли вы с господином Штаубе?

– Да, я знаком с господином Штаубе.

– Не могли бы вы рассказать суду, когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство?

– Я познакомился с господином Штаубе в мае 1943 года, – начал свой рассказ свидетель. – В то время мы с женой скрывались на заброшенной ферме наших друзей, уехавших из страны. Господин Штаубе занимал тогда высокий пост в городском гестапо.

– Какой пост вы имеете в виду?

– Он был начальником еврейского отдела.

– Итак, вы скрывались на ферме. Продолжайте, пожалуйста.

– Мы вели незаметный образ жизни, Почти не выходили днём, не топили камин. Одним словом, старались никак не обнаружить себя. Так продолжалось около двух месяцев, и уже стало казаться, что мы сможем переждать войну в этом убежище. Но не выходить из дома совсем было невозможно. Однажды вечером мне потребовалось что-то в сарае позади дома. Не успел я выйти во двор, как залаяла собака, и к забору подошёл человек в одежде охотника. За плечами у него было охотничье ружьё, на длинном поводке он держал собаку. Человек вежливо поздоровался и спросил, как пройти кратчайшим путём к дороге, ведущей в город. Я объяснил, и незнакомец, поблагодарив, пошёл в указанном направлении. Подождав, пока он скрылся из виду, я вернулся в дом и рассказал жене о случившемся. Мы были очень встревожены и долго не могли уснуть. Весь день прошёл под впечатлением этого события. На следующую ночь нас разбудил шум подъехавшего автомобиля. Через минуту раздался громкий стук в дверь, и властный голос произнёс: «Откройте! Я знаю, что вы дома». Это был вчерашний охотник. На нём была форма офицера гестапо.

В этом месте свидетель сделал паузу и прикрыл лицо руками, как бы собираясь с мыслями. Молчание несколько затянулось, и адвокат счёл нужным прервать его.

– Итак, господин Бернштейн, это был офицер гестапо. Что произошло дальше?

– Офицер вошёл в дом. Увидев выражение обречённости на наших лицах, он сказал: «Прошу вас – успокойтесь. Я хочу помочь вам. Я знаю, что вы евреи и знаю, что это место небезопасно для вас. Я отвезу вас в более надёжное убежище. Пожалуйста, соберите необходимые вещи. Я жду вас в машине через двадцать минут». Мы понимали, что это арест и что «надёжное место» означает гестапо, а затем лагерь. Несколько странному поведению офицера мы не придали значения. Мы знали, что вводить свои жертвы в заблуждение подчёркнутой корректностью – известный приём гестапо. Мы быстро собрались и вышли к машине с двумя небольшими чемоданами. Офицер открыл багажник и предложил положить в него вещи. Затем он распахнул заднюю дверь и помог жене войт в машину. Я сел рядом с ней. Машина тронулась, и мы медленно выехали на просёлочную дорогу. Воцарилось молчание. Казалось, оно продолжалось очень долго, хотя мы отъехали от дома всего метров на двести. Наконец, офицер заговорил: «Меня зовут Вальтер Штаубе. Я начальник еврейского отдела гестапо. Как я уже сказал, вам не следует бояться. Я действительно отвезу вас в безопасное место». Почувствовав по нашему молчанию, что мы не реагируем на его слова, Штаубе вдруг добавил: «В противном случае я приехал бы в сопровождении полиции, не так ли?». Мы не ответили. «Ну хорошо, – сказал Штаубе. – Я понимаю ваше состояние. Скоро вы убедитесь, что я говорю правду. А сейчас расслабьтесь и отнеситесь к этой поездке, как к приятной прогулке на автомобиле в компании доброго приятеля. Пока же я хотел бы узнать ваши имена». Мы назвали себя, и снова наступило молчание. Примерно через час мы подъехали к небольшому двухэтажному дому. Вышла женщина, открыла ворота, и машина въехала в закрытый гараж.

– Не могли бы вы сказать нам, господин Бернштейн, что это был за дом? Принадлежал ли он гестапо или другому государственному учреждению? И кто была женщина, открывшая ворота? – этими вопросами адвокат перебил свидетеля.

– В тот первый момент мы, естественно, этого ещё не знали. Но сейчас я могу ответить на ваши вопросы вполне определённо. Это был частный дом, принадлежавший господину Штаубе, а женщина была госпожа Гертруда Штаубе.

– Продолжайте, господин Бернштейн. Машина въехала в закрытый гараж. Что произошло дальше?

– Мы вышли из машины, и господин Штаубе провёл нас в дом через внутренний вход. В гостиной он представил нас своей жене. Оба они были очень любезны и вели себя как гостеприимные хозяева. Госпожа Штаубе проводила нас в заранее приготовленные две небольшие комнаты в подвальном этаже дома и сказала, что отныне мы будем жить там.

– Следует ли понимать вас таким образом, господин Берштейн, что супруги Штаубе предложили вам и вашей жене убежище в своём доме? – спросил адвокат.

– Да, именно это я имею в виду, – ответил свидетель.

– Могу ли я спросить вас, господин Бернштейн, как долго вы прожили в доме господина Штаубе? – задал следующий вопрос адвокат.

– До конца войны, – ответил свидетель.

В зале суда воцарилась напряжённая тишина. Наконец, судья взглянул на часы, ударил молотком и объявил, что заседание окончено, и продолжение допроса свидетеля переносится на следующий день.

Вечерние газеты вышли с сенсационными заголовками: «Офицер гестапо спас еврейскую семью», «Сотрудник гестапо рисковал жизнью ради спасения евреев». Утреннее заседание суда началось при переполненном зале. Адвокат продолжил допрос свидетеля.

– Таким образом, господин Бернштейн, вы находились в доме господина Штаубе до конца войны, то есть около двух лет. За столь долгое время между вами должны были сложиться определённые отношения. Каковы были эти отношения?

– Я бы определил их как весьма корректные. Супруги Штаубе относились с пониманием к нашему положению. Нам ни разу не дали понять, что мы нежеланные гости. В то же время по обоюдному молчаливому согласию наши отношения никогда не переходили определённую границу.

– Какую границу вы имеете в виду?

– Супруги Штаубе проявляли большой такт и понимание, но избегали какой-либо сердечности.

– Вносило ли это дискомфорт в вашу жизнь?

– Я бы этого не сказал. Правда, нам потребовалось некоторое время, чтобы отношения вошли в определённое русло. Но в итоге, отсутствие эмоциональной окраски придало им естественность и стабильность.

– Не могли бы вы, господин Бернштейн, дать нам общее представление о том, как проходила ваша жизнь в доме господина Штаубе?

Продолжение рассказа следует на следующей странице  или тут  http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer10/Sokolin1.php#_ftn1

Наша жизнь проходила достаточно однообразно. В подвальном этаже была небольшая кухня, где моя жена готовила. Продуктами нас снабжала госпожа Штаубе. Мы имели возможность пользоваться довольно обширной домашней библиотекой. В ней было много книг по психологии и смежным областям, которые меня как врача, особенно интересовали. Моей жене было любезно разрешено играть на пианино, стоявшее в гостиной. Нередко она и госпожа Штаубе играли в четыре руки. Я и господин Штаубе иногда играли в шахматы. Когда в доме собирались гости, нас просили не выходить из наших комнат, Общая дверь в подвальное помещение закрывалась на ключ. Примерно раз в месяц супруги Штаубе приглашали нас на ужин. Это вносило разнообразие в нашу жизнь.

– Господин Бернштейн, о чём вы разговаривали во время этих ужинов? – задал вопрос адвокат.

– Темы были самые разные – литература, искусство, медицина.

– Обсуждали ли вы военное положение Германии и политику Гитлера в отношении евреев?

– Насколько я помню, военная тема почти не затрагивалась, если не считать, что господин Штаубе вплоть до середины 1944 года выражал твёрдую уверенность в победе Германии. Что касается преследования евреев, то этот вопрос был поднят господином Штаубе только однажды.

– Не могли бы вы вспомнить, что именно говорил Штаубе по этому вопросу?

– Да, я хорошо помню, что было сказано. Он говорил, что не разделяет политику Гитлера и глубоко сожалеет о том, что происходит. Он сказал, что когда принял назначение на должность, то был уверен, что речь идёт о переселении евреев за границу – в Палестину, на Мадагаскар или куда-либо ещё. Он добавил, что как начальник еврейского отдела делает всё, что в его силах, чтобы облегчить участь евреев. Но вынужден быть очень осторожным.

– Привёл ли господин Штаубе в качестве примера своего отношения к евреям тот факт, что он предоставил убежище вашей семье?

– Нет, этот факт не был упомянут.

– Благодарю вас, господин Бернштейн. У меня больше нет вопросов, – обратился адвокат к судье.

К допросу свидетеля приступил обвинитель.

– Господин Бернштейн, как вы можете объяснить тот факт, что подсудимый, который отправил в лагеря смерти тысячи евреев, спас именно вашу семью? – задал свой первый вопрос обвинитель.

– Возражение, Ваша честь, – вмешался адвокат, – вопрос не входит в область компетенции свидетеля.

– Возражение принимается, – сказал судья.

– Хорошо, В таком случае я хотел бы спросить уважаемого свидетеля – задавал ли он или его жена вопрос самим себе: почему подсудимый предоставил им убежище в своём доме? – спросил обвинитель.

– Да, мы с женой задавали себе такой вопрос.

– И каков был ваш ответ на него?

– Мы не смогли найти удовлетворительного ответа. Нам пришлось принять объяснение самого господина Штаубе, что он делает всё возможное для облегчения участи евреев. Очевидно, в нашем случае он смог пойти на такой шаг без риска для самого себя.

– Вы хотите сказать, что подсудимый не рисковал, пряча вас в своём доме?

– Я думаю, что дом господина Штаубе был вне подозрений. Рисковать он мог лишь, когда перевозил нас с фермы. Но, смею утверждать, при этом нас никто не видел. И, как я могу предполагать, именно это позволило господину Штаубе оставить нас в своём доме. Впрочем, это только моё предположение. Мне трудно ответить на ваш вопрос с большей определённостью.

– Господин Бернштейн, не допускаете ли вы возможность того, что подсудимый, пряча вас в своём доме, готовил себе алиби на будущее, когда неизбежно пришлось бы отвечать за совершённые преступления?

– Возражение, Ваша честь, – поднялся со своего места адвокат.

– Возражение не принимается. Свидетель может отвечать, – заявил судья.

– Насчёт алиби. В такую возможность трудно поверить. Господин и госпожа Штаубе должны были быть великими актёрами, чтобы играть роль около двух лет и ни разу не выдать себя. Смею заметить – я не только врач, но и неплохой психолог. И думаю, за это время мог бы заметить какие-либо корыстные мотивы в их поведении, если бы они были.

– Господин Бронштейн, не можете ли вы вспомнить, высказывал ли подсудимый в разговоре с вами сомнения в победе Германии? И если да, то к какому времени это относится?

– Да, такие сомнения мне запомнились. Я точно помню, что они относятся к середине 1944 года.

– Вы уверены, что это была середина 1944, а не 1943 года?

– Да, я в этом уверен.

– Следует ли понимать вас таким образом, господин Бернштейн, что вы уже находились в доме подсудимого около года, прежде чем впервые услышали от него сомнения в победе Германии?

– Да, именно так.

– Я бы хотел уточнить ещё раз – в то время, когда подсудимый предоставил вам убежище в своём доме, он был абсолютно уверен в победе Германии?

– Я могу лишь сказать, что в течение первого года нашего пребывания в доме господина Штаубе вопрос о ходе войны затрагивался мимоходом два или три раза, и господин Штаубе выражал твёрдую уверенность в конечной победе Германии.

– Это очень важный момент. В таком случае – каким же образом вы и подсудимый представляли себе ваше будущее после победы Германии? Полагаю, вы не могли не думать об этом и не обсуждать этот вопрос с подсудимым.

– Да, этот вопрос обсуждался. Господин Штаубе заверил меня, что после войны, когда обстановка в Европе нормализуется, он переправит нас в Швейцарию.

– По чьей инициативе был поднят вопрос о вашем будущем – вашей или подсудимого?

– Ни я, ни моя жена не считали возможным ставить этот вопрос прямо. Но господин Штаубе понимал, что нас не может не беспокоить наше будущее. Поэтому однажды он сам затронул этот вопрос и рассказал о своих планах насчёт Швейцарии.

– Возвращался ли подсудимый к швейцарскому варианту после середины 1944 года, когда, по вашим словам, он начал сомневаться в победе Германии?

– Нет, больше эта тема не затрагивалась.

– Господин Бернштейн, не могли бы вы рассказать, когда и при каких обстоятельствах вы покинули дом подсудимого?

– Это произошло на следующий день после окончания войны, Господин Штаубе сообщил нам, что в город вошли американские войска и что отныне нам ничто не угрожает. Он добавил, что по своему усмотрению мы можем оставаться в его доме ещё некоторое время или покинуть его – как нам будет угодно.

– И что вы предпочли?

– Мы покинули наше убежище в тот же день.

– Как проходило ваше прощание с подсудимым и его женой?

– Столь же корректно, как и наши отношения на протяжении двух минувших лет. Мы обменялись рукопожатиями и поблагодарили супругов Штаубе за то, что они сделали для нас.

– Не могли бы вы вспомнить, что было сказано подсудимым в момент прощания?

– Мне сейчас трудно вспомнить точные слова, но общий смысл сводился к тому, что господин и госпожа Штаубе были рады оказать нам гостеприимство и что они желают нам как можно быстрее и успешнее вернуться к нормальной жизни.

– Не говорил ли подсудимый, что ему может потребоваться какая-либо ответная услуга от вас в будущем.

– Нет, не было никаких разговоров об ответной услуге.

– Может быть, об этом было сказано не прямо, а косвенно? Возможно – намёком?

– Нет, ни косвенно, ни намёком.

– Господин Бернштейн, как сложилась ваша жизнь после войны?

– Вскоре мы уехали в Англию, где жила сестра моей жены. Я открыл там частную практику и до сегодняшнего дня работаю в своём кабинете.

– А чем занимается ваша жена?

– Моя жена умерла полгода назад.

– Примите мои соболезнования, господин Бернштейн. Я хотел бы спросить вас – встречались ли вы с подсудимым или его женой после войны?

– Нет, мы ни разу не проезжали в Германию.

– Возможно, вы переписывались?

– В 1946 году мы получили новогоднюю открытку от супругов Штаубе и с тех пор обмениваемся новогодними поздравлениями.

– Каким образом они узнали ваш адрес?

– Мы оставили им адрес наших родственников в Англии.

– Подсудимый попросил вас об этом или вы сами предложили его?

– Насколько я помню, моя жена предложила адрес госпоже Штаубе.

– Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Продолжение рассказа на след странице

или тут  http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer10/Sokolin1.php#_ftn1

Во время прощания госпожа Штаубе спросила, каковы наши планы на будущее. Мы сказали, что намерены переехать в Англию. Госпожа Штаубе заметила, что она бывала в Англии до войны и хотела бы опять съездить туда, когда позволят обстоятельства. Она добавила, что была бы рада снова увидеться с нами. Поэтому моя жена оставила ей адрес своей сестры.

– Приезжала ли госпожа Штаубе в Англию после войны?

– Я этого не знаю. Если госпожа Штаубе и бывала в Англии, то нам она об этом не сообщала.

– Благодарю вас, господин Бернштейн. У меня больше нет вопросов, Ваша честь, – обратился обвинитель к судье.

Тишина, царившая в зале, вдруг сменилась глухим шумом, который быстро нарастал и превратился в гул множества голосов. Судья ударил молотком и попросил тишины. Гул мгновенно прекратился. Судья ещё раз ударил молотком и объявил, что суд удаляется на совещание.

В этот момент из первого ряда поднялась интересная моложавая женщина лет сорока с небольшим и быстро подошла к барьеру, за которым находился подсудимый. Это была Гертруда Штаубе. Они обменялись долгим выразительным взглядом, который был понятен только им. Подсудимый наклонился вперёд и их лица сблизились.

– Кажется, всё идёт хорошо, – прошептала она одними губами.

– Как будто бы да. Это было бы невозможно без твоей самоотверженной помощи, дорогая – так же тихо промолвил Штаубе, сделав ударение на последних словах.

Гертруда Штаубе удивлённо посмотрела на мужа.

Каждый из них вспомнил в эту минуту ту бессонную ночь в феврале 1943 года, когда Штаубе вернулся с секретного совещания в Берлине. Из того, что он узнал, Штаубе вынес твёрдое убеждение, что война проиграна и поражение Германии – лишь вопрос времени. Он был удивлён, что его коллеги, включая высших руководителей, не замечают эту огненную надпись на стене. Впрочем, Штаубе всегда отличался способностью видеть дальше и больше других. Он умел анализировать факты, извлекать из них нужную информацию и делать правильные выводы.

По дороге домой Штаубе думал только об одном – как избежать ответственности после войны. Он перебрал и методично проанализировал несколько вариантов, но все они были либо банальными, либо слишком рискованными. Он знал, когда наступит время, многие его сослуживцы прибегнут именно к этим примитивным решениям. Они включали и бегство в Южную Америку, и уход в подполье в Германии, и даже пластическую операцию. Все эти варианты были отвергнуты один за другим. Штаубе был известен в кругах гестапо как человек с воображением, способный находить нестандартные и неожиданные решения. Именно это ценило в нём начальство и вызывало уважение и зависть коллег. И сейчас, сидя на заднем сиденье автомобиля, Штаубе лихорадочно искал решение.

Ясно было одно – его план должен отличаться от всего, что может придти в голову другим. И в этом – залог успеха. Штаубе не сомневался, что решение придёт. Надо только чётко сформулировать проблему и атаковать её с разных направлений, в том числе с самых неожиданных и невероятных. Он начал с проблемы. Попытался дать ей определение в терминах уголовного права, международных конвенций, христианской морали. Получалось громоздко и наукообразно. Внезапно его осенило – проблема проста и очевидна. Её можно назвать одним словом – «евреи». И нечего больше голову ломать. «Евреи» – это и суть проблемы и её определение. В тот же момент Штаубе интуитивно почувствовал, что это простое и чёткое определение укажет ему и путь решения.

По странной ассоциации он вдруг вспомнил свою дипломную работу, за которую удостоился похвалы профессора Бирнбаума. Называлась она «Психологический аспект поведения человека в экстремальных условиях». Профессор особо отметил его тезис о том, что только нестандартное поведение обеспечивает наилучшую адаптацию к таким условиям. «Вальтер, мне нравится ваш творческий подход. Вас ждёт блестящая научная карьера» – сказал он, вручая ему диплом магистра психологии. «Кто может знать, что его ждёт? – подумал Штаубе. – Знал ли профессор, что его собственная карьера закончится в Дахау?»

Докторская диссертация «Психология и раса» обратила на себя внимание, и Штаубе получил заманчивое предложение принять непосредственное участие в грандиозном национальном проекте, который должен был изменить судьбу не только Германии, но и всей Европы. Научную карьеру пришлось на время отложить – проект требовал не столько творческой, сколько рутинной работы. Суть её с предельной чёткостью сформулировал рейхсминистр Геббельс: «Настало время окончательно решить еврейский вопрос. У последующих поколений не будет для этого ни смелости, ни охранительного инстинкта. Поэтому мы поступим правильно, если будем действовать радикально, последовательно и беспощадно. То, что мы сегодня примем на себя как бремя, обернётся для наших потомков пользой и счастьем». Эти слова ещё раз показали Штаубе, насколько прав и дальновиден был его кумир Рихард Вагнер, которому немецкий язык обязан понятием «окончательное решение еврейского вопроса». Цитатой из письма этого великого композитора к баварскому парламенту Штаубе украсил свою диссертацию: «Евреи, как мухи и крысы: чем больше вы их уничтожаете, тем больше они плодятся. Против них не существует иного средства, кроме тотального уничтожения. Еврейская раса родилась как враг человечества и всего человеческого. И особенно враг всего немецкого… Их нужно уничтожать, как чуму, до последнего микроба, любыми способами, включая ядовитые газы». Только теперь, после слов рейхсминистра, Штаубе понял глубокий смысл фрагмента из арии Кундри, героини оперы Вагнера «Персифаль»: «Кто ты, неизвестный путник? Ты устал, и твои руки обагрены кровью. Но если они обагрены еврейской кровью, тогда ты желанный гость в моём доме». Впервые в истории Германии высокое искусство и государственная политика слились в единую национальную концепцию.

Политика вражеских стран в этом вопросе не вызывала у Штаубе беспокойства. Как начальник еврейского отдела, он регулярно получал информацию из министерства пропаганды об отношении правящих кругов США, Англии и Канады к «окончательному решению». Она убеждала его в том, что у них нет каких-либо претензий к Германии. Так, в 1939 году, после демонстративно-устрашающей Хрустальной ночи, американские власти не разрешили сойти на берег девятистам еврейским беженцам, прибывшим из Гамбурга на теплоходе «Сент-Луис», Все они вынуждены были вернуться в Германию. В том же году Конгресс отклонил законопроект, разрешавший въезд в США из рейха двадцати тысячам еврейских детей в возрасте до 14 лет. Во время его обсуждения федеральный комиссар по иммиграции Джон Хугелинг заявил: «Проблема с законопроектом в том, что двадцать тысяч детей очень скоро вырастут в двадцать тысяч омерзительных взрослых». Судя по тому, что Хугелинг не был уволен, эти слова отражали позицию Белого дома. Опрос, проведенный в разгар войны в 1942 году, показал, что на одного американца, считающего немцев главной угрозой для США, приходятся четверо, считающих таковой евреев. Когда Штаубе узнал об этом, у него даже мелькнула забавная мысль, что не объяви фюрер в декабре 1941 года войну Америке, она бы с готовностью включила своих евреев в германскую программу «окончательного решения». Попадались среди получаемой им информации и высказывания, забавлявшие его чисто американской наивностью, замешанной на дремучем невежестве. Так, например, один из руководителей влиятельного Американского Легиона полковник Джон Тейлор был убеждён, что «Еврейские беженцы – это пятая колонна. Они не имеют мужества и патриотизма, чтобы оставаться в Германии и вести там борьбу за свои права». Англия не отставала от Америки. Англичане безучастно наблюдали, как утлые суда, переполненные еврейскими беженцами, которым они запретили въезд в Палестину, тонут в море вместе с пассажирами на обратном пути в Европу. Знал Штаубе и о восторженных словах о фюрере и его еврейской политике премьер-министра Канады Маккензи Кинга: «Мистер Гитлер, этот очень искренний и обаятельный человек, может оказаться спасителем мира». Самые тёплые воспоминания остались у Штаубе от встречи в 1938 году с начальником федеральной полиции Швейцарии доктором Генрихом Ротмундом, скромным интеллигентным человеком озабоченным проникновением в его страну немецких и австрийских евреев, которых не всегда удавалось отличить от неевреев. Поэтому он попросил своих немецких коллег делать специальную отметку в паспортах, по которой швейцарские пограничники смогут распознавать этих людей и отправлять обратно. Так появились знаменитые «еврейские паспорта» с большой красной буквой «J» рядом с именем. Обладателям таких паспортов был наглухо закрыт въезд в Швейцарию. Проникших в страну нелегально вылавливали и передавали германским властям. Всё это не оставляло у Штаубе ни малейших сомнений, что работа, в которой он участвует, нужна не только Германии, но и всему цивилизованному миру.

Однако после первых впечатляющих успехов что-то пошло не так, как это всегда происходило в истории, когда дело касалось евреев. Он понимал, что после поражения Германии всё изменится, и союзники постараются представить «окончательное решение» как преступление против человечности. Они никогда не признают, что сами подталкивали Германию к выполнению этой грязной работы. Поэтому настало время думать не о счастье потомков, а о собственной шкуре… Штаубе ощутил знакомый азарт творчества. Так обычно бывало, когда он приближался к своим знаменитым нестандартным ответам на трудные вопросы. Решение проблемы было где-то совсем близко. Мозг Штаубе работал с быстротой аналитической машины. Наконец, он выдал ключевую формулу: проблема «евреи», решение – тоже «евреи». Только евреи могут спасти его. О, великий Парацельс! Подобное лечат подобным. Ещё не проработав технические детали, Штаубе почувствовал удовлетворение от того, с какой оригинальностью поставлена задача. Вскоре пришло и решение. Оно было простым и изящным, а главное нестандартным – он должен спрятать еврея в своём доме! Cнова вспомнился проницательный профессор Бирнбаум. «Браво, Вальтер, браво! – мысленно воскликнул он. – Вряд ли кто-нибудь из коллег додумается до этого». Штаубе начал говорить и думать о себе в третьем лице. Это был признак того, что он очень доволен собой. К дому подъезжал в приподнятом настроении. Он насвистывал мелодию из «Гибели богов» и сравнивал себя с шахматистом, который нашёл путь к победе в трудном, почти безнадёжном положении.

В ту же ночь он рассказал всё жене и убедил её принять его план. Затем они перешли к практическим вопросам. Прежде всего обсудили, какими должны быть те евреи, которые могли бы жить в их доме неопределённо долгое время. Они решили, что идеальным вариантом была бы интеллигентная семейная пара, желательно без детей. Супруги Штаубе наметили также наиболее рациональную линию поведения по отношению к будущим постояльцам. Они рассмотрели различные сценарии: сердечность, корректность, открытая критика Гитлера, чувство вины за его расовую политику. И в итоге остановились на корректных отношениях с проявлением определённого понимания и такта. Именно поэтому ребёнок был нежелательным – дети требуют проявления чувств. Сценарий предусматривал также снабжение «гостей» тщательно откорректированной информацией о событиях в Германии и в мире.

Штаубе приступил к поиску подходящих евреев. Но те, которые были ему нужны, никак не попадались. Тогда он решил попробовать что-нибудь другое. Через некоторое время подвернулся довольно спорный вариант – мать с 18-летней красавицей дочерью. После долгих обсуждений и колебаний Штаубе тайно привёз их в дом. Но несчастные женщины были так напуганы, что никому и ничему не верили. Девушка всё время молчала, а мать постоянно подозревала какой-то коварный замысел в отношении дочери. Это вносило напряжённость в жизнь супругов Штаубе. Через неделю они поняли, что этот вариант потребует от них нечеловеческих усилий.

Штаубе сказал женщинам, что появилась возможность переправить их в Швейцарию. Он лично посадил их в специальный «еврейский» автобус, который якобы направлялся к границе, а на самом деле – в транзитный лагерь по пути в Дахау. Штаубе предупредил женщин, чтобы они ни о чём не разговаривали с другими пассажирами. Его машина шла впереди автобуса.

Через двадцать километров он остановил автобус и предложил пассажирам выйти и устроить лёгкий завтрак, так как впереди ещё долгий путь. Когда люди располагались на открытой поляне, он сказал матери с дочерью, что хотел бы поговорить с ними наедине и попросил их отойти подальше. Он указал на укромное место, отделённое от поляны густым кустарником. Как только женщины перешли туда, Штаубе подозвал шарфюрера Курта. Это был двухметровый верзила, известный своей огромной силой и такой же жестокостью. Раньше он служил в личной охране Гиммлера, но был отчислен за какую-то провинность. Штаубе спросил Курта – не кажется ли ему, что те две еврейки собираются сбежать?

– Что имеет в виду господин штурмбанфюрер?

– Я считал тебя более сообразительным, Курт, – ответил Штаубе. – Ты забыл, что следует делать при попытке к бегству?

Шарфюрер понял. Он медленно подошёл к женщинам и выстрелил им в затылок. Вернулся и громко доложил, чтобы слышали все.

– Убиты при попытке к бегству, господин штурмбанфюрер.

Потом был старик, бывший учитель. С ним возникла другая проблема. Вся его семья находилась в лагере, и он постоянно твердил, что хочет быть с нею. Наконец, Штаубе не выдержал и повёз его в лагерь. Дорога проходила вдоль глубокого ущелья. В небе парили орлы. Их гнездо было на уступе отвесной скалы с другой стороны ущелья.

– У меня есть бинокль. Не хотите ли полюбоваться птенцами? – спросил Штаубе.

Старик, молча, пожал плечами. Штаубе остановил машину, и они подошли к обрыву. Он протянул старику бинокль и показал, в каком направлении смотреть. В окуляре, будто на расстоянии вытянутой руки, появилось гнездо с двумя птенцами и орёл с добычей в клюве.

– Ну как, красивое зрелище? – спросил Штаубе.

– Свободные птицы, летают, где хотят, – сказал старик, возвращая бинокль.

Он снова повернулся лицом к гнезду. Сильный удар в спину сорвал его со смотровой площадки. «А-а-а… » – разорвал тишину крик человека, летящего в пропасть. Штаубе проводил его взглядом.

– Полёт делает свободным, – философски заметил он и навёл бинокль на орлиное гнездо…

Через неделю, просматривая агентурные донесения, Штаубе обнаружил письмо крестьянина. В нём говорилось, что на некой заброшенной ферме вот уже два месяца живёт подозрительная пара. Хотя эти двое, мужчина и женщина, не похожи на евреев, автор письма всё же думает, что они евреи, скрывающиеся от властей. Так в доме Штаубе появились Якоб и Клара Бернштейн.

Госпожа Штаубе, уже наученная предыдущим опытом, придирчиво присматривалась к ним первые дни и каждый вечер сообщала мужу о своих впечатлениях. Итог первой недели был явно не в пользу гостей. Хозяйка дома обнаружила у них массу недостатков. Её особенно раздражали быстрые многозначительные взгляды, которыми Бернштейны обменивались между собой. Их ответы на любые вопросы, даже самые нейтральные, были какие-то уклончивые, всегда с недомолвками. Госпожа Штаубе чувствовала себя так, будто она чем-то виновата перед этими евреями. Наконец, она заявила мужу, что он должен убрать их из дома. На этот раз Штаубе воспротивился. Он настоял на том, чтобы дать евреям ещё неделю и уж тогда решать, что делать. «Скрывающихся евреев остаётся очень мало, – добавил он, – и вполне может оказаться, что мы вообще останемся без приемлемого варианта». С этим доводом госпожа Штаубе вынуждена была согласиться. Прошла ещё неделя, и она сделала уступку мужу, решив, что Бернштейнов, пожалуй, можно оставить. Первое время она предпринимала огромные усилия, чтобы держать себя в руках, но постепенно втянулась в эту игру и даже стала находить в ней своеобразное удовольствие. До замужества она закончила театральную школу и мечтала о карьере актрисы. Сейчас ей очень пригодились уроки сценического мастерства, и она без особого труда вошла в роль гостеприимной и доброжелательной хозяйки.

Один из самых трудных эпизодов за эти два года был связан с приездом их сына, офицера зондеркоманды. В конце 1944 года команду перебросили в Венгрию, где шла ликвидация евреев. Генрих получил недельный отпуск и навестил родителей. Бернштейнов снабдили всем необходимым и предупредили, что всё это время они не смогут покидать своё убежище.

Генрих был полон плохих предчувствий относительно исхода войны, но в то же время одержим заданием зондеркоманды в Венгрии и стремлением выполнить его как можно лучше. Дома он скучал. Все его сверстники были на фронте, и общаться было не с кем. В один из дней он решил покататься на лыжах и направился в подвал, где они хранились. Мысль о лыжах появилась у него неожиданно, когда отца не было дома. Он толкнул дверь и, увидев, что она заперта, попросил у матери ключ. Та ответила, что ключ у отца, и она не знает, где он хранит его. «Не беда, – сказал Генрих, – открою без ключа. У меня не так уж много времени, чтобы отказываться от лыж в такой прекрасный день». И он пошёл в гараж за инструментами.

Гертруда Штаубе позвонила мужу и попросила его срочно приехать. Сыну она сказала, что отец только что звонил и будет дома через тридцать минут, так как должен переодеться в форму для встречи начальства из Берлина. Генрих решил подождать и не ломать замок. Госпожа Штаубе встретила мужа у ворот и рассказала, в чём дело. Он сразу же прошёл с Генрихом в кабинет и приступил к разговору, который, как он надеялся, удастся избежать. Он знал Генриха и понимал, что разговор будет трудным. Гитлерюгенд, школа СС, фанатичная преданность фюреру – всё это не оставляло иллюзий, что сыну можно будет легко объяснить ситуацию и заручиться его лояльностью.

– Нам надо серьёзно поговорить, Генрих, а времени до твоего отъезда почти не остаётся, – начал Штаубе. – Ты ведь знаешь, в чём состоит моя работа. В сущности, мы с тобой делаем общее дело – я в тылу, ты на фронте. И я горжусь этим.

– Я тоже, отец, – ответил Генрих.

– Мы должны быть беспощадны к врагам рейха, – продолжал Штаубе. – Но война идёт к концу, и пора подумать, как мы будем жить после неё. Поэтому я хочу услышать от тебя прямую и откровенную оценку нашего военного положения. Я спрашиваю не только как старший офицер, но и как отец, которому ты должен полностью доверять.

– Хорошо, отец. Я думаю наши шансы выиграть войну не велики. Но почему ты спрашиваешь об этом? – удивился Генрих.

– Если Германия проиграет войну, она будет оккупирована врагом. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли?

– Допустим. Это вполне вероятно. Но я всё же не понимаю, почему ты вдруг начал этот разговор?

– Постараюсь объяснить. Как ты знаешь, американцы и англичане ничего не сделали для спасения евреев, хотя Германия не раз давала им такую возможность, предлагая расселить их на любых принадлежащих им территориях, в том числе на огромных просторах Британской империи. Но после своей победы они сделают всё, чтобы отвести от себя любые обвинения в циничном саботировании этих предложений. Для этого им потребуются козлы отпущения. И главными кандидатами на эту роль станут германские офицеры, которые честно выполняли свой долг перед родиной, следуя присяге и приказам командиров, и которым нечего стыдиться. Твой отец, Генрих, один из таких офицеров. – Штаубе терпеливо, осторожно и с достоинством подводил сына к ответу.

– Ах, вот что тебя беспокоит, отец! Скажу прямо, меня это не волнует. Мы выполняем приказ фюрера. И, что касается меня и моих солдат, мы выполним его при любых обстоятельствах и независимо от того, каковы будут последствия для нас лично. Европа должна быть очищена от евреев – такова директива рейхсфюрера Гиммлера.

– Прекрасно, Генрих, прекрасно. Но представь, что у тебя есть две возможности. Одна – ликвидировать десять тысяч евреев и после войны быть обвинённым в геноциде. И другая – ликвидировать девять тысяч девятьсот девяносто девять, а одному великодушно сохранить жизнь. И с помощью этого еврея избавить себя от унижений и несправедливых обвинений в будущем. Какую из этих двух возможностей ты бы выбрал? Не торопись, подумай. Я жду от тебя зрелого ответа. И учти – твоя жизнь и репутация будут нужны Германии и после войны. Это касается не только тебя, но и меня. Может быть, меня даже в большей степени. Ты – фронтовой офицер и твоя судьба будет такой же как судьба десятков тысяч твоих товарищей. Моё положение намного сложнее, и ты это знаешь.

– Ты спас еврея, отец? – Генрих в упор посмотрел на Штаубе.

– Не совсем так, Генрих, не совсем так. Я только обдумываю такой вариант. Теоретически. И если ты считаешь мои соображения разумными, то согласишься, что это был бы правильный шаг – с учётом интересов семьи и, в конечном счёте, Германии.

– Вот что я скажу тебе, отец. Может быть, это и разумно с точки зрения личных интересов, но абсолютно аморально. Рейх ведёт смертельную борьбу, а в это время мой отец готов совершить позорную сделку с врагом! – в голосе Генриха появилась истерическая нотка.

Продолжение рассказа на след странице

или тут  http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer10/Sokolin1.php#_ftn1

Штаубе-старший почувствовал, как на лбу выступила испарина. Он предвидел нечто подобное, но не ожидал, что Генрих совсем утратил способность мыслить здраво.

– Оставь моральные соображения, Генрих. Знаешь ли ты, что оберштурмбанфюрер Эйхман допускает исключения в отношении отдельных евреев, когда это выгодно? Даже рейхсфюрер Гиммлер считает отдельные исключения оправданными.

– Это делается совсем в других случаях, отец. Ты говоришь о категории полезных евреев. Но они всё равно будут ликвидированы, когда наступит время.

– Я говорю не о полезных евреях. Поверь, я знаю больше тебя. Но это не важно. Важно то, что ты не оправдываешь мой план. Ну что ж, я не позволю себе сделать ничего, что не будет одобрено моим сыном, сражающимся с врагом на фронте. Благодарю тебя, Генрих.

– Я рад, отец, что ты согласился со мной. И будем считать, что разговора не было. Иначе, я должен был бы подать рапорт командиру.

– Да, да, я знаю, Генрих. Будь спокоен. Разговора не было. Кстати, какие у тебя планы на сегодня? – переменил тему Штаубе.

– Я хотел бы побегать на лыжах. Дай мне, пожалуйста, ключ от подвала. Насколько я помню, лыжи стоят там?

– Ключ от подвала? Видишь ли, сынок, боюсь, что это невозможно. Дело в том, что из-за бомбёжек мне пришлось временно перевезти туда совершенно секретный архив. И теперь никто, кроме меня, не имеет доступ в подвал. Даже твоя мать. Как офицер, ты понимаешь, что запрет распространяется и на тебя тоже.

– Я понимаю, отец, – Генрих, как всегда, был безупречно дисциплинирован.

– Кроме того, помещение заставлено до потолка, и лыжи достать просто невозможно. Сожалею, но сегодня тебе придётся изменить свои планы. Обещаю, что завтра ты получишь прекрасные новые лыжи и ботинки.

– Спасибо, отец.

– Ах, да, – спохватился Штаубе, – у меня осталось мало времени. Сегодня неожиданно приезжают люди из Берлина. Надо успеть переодеться.

Он вышел из кабинета и направился в спальню. Жена последовала за ним. Переодеваясь из штатского костюма в офицерскую форму, он рассказал ей о разговоре с сыном. «Наш Генрих – безнадёжный болван. У него атрофирован даже инстинкт самосохранения, свойственный любому животному», – заключил Штаубе. «Ты слишком строг к нему, дорогой, – возразила госпожа Штаубе. – Через три дня мальчик уезжает, и один Бог знает, что ждёт его на Восточном фронте».

Тревога матери оказалась не напрасной. Генрих пропал без вести в конце войны.

Все эти события одно за другим пронеслись в памяти супругов Штаубе в тот момент, когда суд удалился на совещание.

***

Но Гертруда Штаубе вспомнила не только эти события. И то, что она вспомнила, разволновало её больше, чем ход судебного процесса. Собственно, это началось ещё вчера, когда Якоб Бернштейн вошёл в зал. При его появлении госпожа Штаубе опустила голову и прикрыла глаза ладонью. Минут двадцать она слушала допрос, оставаясь в такой позе. Вопросы и ответы доносились до неё откуда-то издалека, а в памяти настойчиво всплывали совсем другие картины, не имеющие к допросу никакого отношения. Гертруда и не пыталась сосредоточиться на том, что происходило в зале суда.

Она вспомнила тот поздний зимний вечер в канун нового 1945 года, когда спустилась в подвал, чтобы взять там какую-то вещь. Кажется, это были старые каминные щипцы. Клара Бернштейн уже спала, но в душевой горел свет, и дверь в неё была приоткрыта. Якоб Бернштейн стоял под душем. Гертруда невольно остановилась, не в силах оторвать взгляд от того, что она увидела. Этот еврей был на редкость хорошо сложен. И странно – он вовсе не был сутулым, каким она привыкла его видеть. Гертруда не спеша оглядела Якоба с головы до ног. Развитые плечи и грудь, мощный торс, мускулистые руки и красивые длинные ноги. Она задержала взгляд на его члене и отметила, что он гармонирует со всем остальным. Минуты три-четыре, затаив дыхание, Гертруда разглядывала этот великолепный экземпляр мужчины. Затем неслышно поднялась наверх, забыв даже, для чего спускалась в подвал.

В ту ночь она долго не могла уснуть. Разыгравшееся воображение и безудержные фантазии овладели ею. Это были фантазии и тайные желания зрелой женщины, уже давно испытывавшей сексуальный голод. Рядом тихо похрапывал Штаубе. И Гертруда невольно сравнивала его с Якобом. Сравнение было явно не в пользу мужа. Он был старше её на пятнадцать лет, полноват, с заметным брюшком. Да и к супружеским обязанностям относился не с таким усердием, как к служебным делам. А в последний год, когда эта сумасшедшая работа вступила в какую-то лихорадочную стадию, он и вовсе перестал думать о сексе. И если бы не настойчивые напоминания самой Гертруды, Вальтер мог месяцами не прикасаться к ней.

На следующий день, увидев Якоба как всегда сутулым, в широкой блузе и мешковатых домашних брюках, Гертруда подумала, что, если бы не вчерашнее случайное открытие, он так и продолжал бы оставаться для неё лишь евреем, которого приходится терпеть в доме ради будущей спокойной, но такой неопределённой жизни. Как горькое лекарство, без которого нет надежды избавиться от смертельной болезни. Она даже сожалела, что сделала это открытие так поздно, спустя почти полтора года после того, как Бернштейны появились в доме.

С этого момента Гертруда была поглощена мыслями о Якобе. То, что он постоянно находится в доме, рядом, не давало ей покоя. Вскоре Штаубе уехал в Берлин на три дня. Супруги Бернштейн никогда не знали, ночует ли Штаубе дома или он в отъезде. В тот же вечер Гертруда позвала Якоба наверх, сказав, что ей нездоровится, и попросила прослушать её. Он взял фонендоскоп и поднялся в спальню. Гертруда уже лежала в кровати. Якоб попросил её сесть и приготовился к прослушиванию. Гертруда села, почти полностью откинув одеяло, Ночной рубашки на ней не было. Якоб сделал вид, что ничего не заметил и приложил фонендоскоп к её груди. Внимательно прослушав, он нашёл, что лёгкие совершенно чистые. Тогда Гертруда попросила его пропальпировать печень и легла на спину. При этом она как бы случайно задела ногой одеяло, и оно упало на пол. Якоб быстро взглянул на неё, и их взгляды встретились.

– Ну вот, так даже будет проще, – сказала Гертруда, переводя на язык слов то, что говорили её глаза. – Вы, конечно, понимаете, что дело не в печени. Мне нужна не помощь доктора, а сам доктор. И, пожалуйста, не прикидывайтесь сутулым. Вам это не идёт.

Она откровенно и призывно улыбнулась. Якоб ответил не сразу. Он поднял одеяло с пола и накрыл Гертруду.

– Видите ли, госпожа Штаубе, – начал Якоб как можно более спокойно и даже с некоторым участием в голосе, – как врач, я понимаю вас. Это довольно известное в медицине состояние. Обычно оно быстро проходит. И, когда это произойдёт, вы будете глубоко сожалеть о своём порыве. Это, несомненно, отразится на наших отношениях. Поэтому я искренне прошу вас проявить благоразумие и не ставить их под угрозу.

– Ах, добрый доктор, не надо говорить таким научным языком. Состояния, порывы… Неужели вы считаете, что я не обдумала все возможные последствия? Не преувеличивайте и не пугайтесь. Нашим отношениям ничто не угрожает. Вы нравитесь мне, и это должно что-то значить для вас, не так ли? – в голосе Гертруды можно было уловить не только настойчивость, но и скрытую угрозу.

– Но это невозможно, госпожа Штаубе. Вы же понимаете, что это невозможно. Я пользуюсь гостеприимством господина Штаубе, вы – его жена. Нет, это решительно невозможно. Прошу вас, – Якоб был в полном замешательстве.

Но Гертруда не собиралась отступать. Для неё это было больше, чем прихоть или игра. Это была единственная возможность превратить тайные мечты и фантазии в реальность. Поэтому она без колебаний пустила в ход свой главный козырь.

– Мой милый доктор, вы, конечно, помните историю Иосифа Прекрасного. Неужели вы хотите повторить её? В таком случае вам следует знать, что существует большая разница между тюрьмой фараона и германским концлагерем. Если вы будете твердить, что это невозможно, у меня останется только один выход – тот, к которому прибегла жена несчастного Нотифара. Кажется, его звали Нотифар? Я не ошиблась?

– Потифар, – поправил Якоб.

– Ах, Потифар. Ну всё равно. Но Иосифу повезло – фараон освободил его из тюрьмы как толкователя снов. Не думаю, что вы понадобитесь нашему фюреру в таком же качестве.

Гертруда увидела, как побледнел Якоб при этих словах. Он не ожидал такого натиска и такой открытой угрозы.

– Подумайте о своей жене, – добавила Гертруда, уловив его состояние.

Напоминание о жене было последней соломинкой.

– Вы хотите прямо сейчас? – спросил Якоб и тут же почувствовал наивность своего вопроса.

– Прямо сейчас, мой милый доктор, сию минуту, – Гертруда сбросила одеяло, раскинула руки и улыбнулась.

Когда Якоб ушёл, Гертруда поняла, что ничего подобного раньше не испытывала. «Бог послал мне этого еврея. Но он и не похож на еврея. Он выглядит, как настоящий ариец», – бормотала она в изнеможении.

После этого Гертруда не упускала ни одной возможности остаться с Якобом. Как только Штаубе уезжал хотя бы на один день, она говорила, что ей нездоровится. Якоб брал фонендоскоп и покорно поднимался наверх. Чтобы Клара ничего не заподозрила, Гертруда иногда приглашала её одну и задерживала под разными предлогами на долгое время.

Вскоре Гертруде, как всякой женщине, стало уже недостаточно только собственных ощущений. И она начала донимать Якоба вопросами – что он чувствует? И чувствует ли он то же, что она? Якоб пытался уйти от ответа. Но Гертруда настаивала. Тогда он рассказал ей об интервью, которое дал когда-то американскому журналу знаменитый голливудский киноактёр, игравший роли первых любовников. На вопрос, как его жена относится к тому, что ему часто приходится сниматься в постели с другими женщинами, он ответил: «Жена каждый раз говорит мне – я понимаю, что ты должен делать это, но старайся не получать удовольствия».

Гертруда рассмеялась.

– Ну и как, мой милый доктор, тебе это удаётся? – спросила она игриво.

– Не всегда, – ответил Якоб.

Гертруда была довольна этим признанием. Со временем она обнаружила, что ей стало очень интересно разговаривать с Якобом на самые разные темы. Постепенно это превратилось в привычку и потребность. Якоб был хорошим собеседником. Он побывал во многих странах, три года жил в Японии. Эта экзотическая страна особенно интересовала Гертруду. Она узнала, что помимо медицины, Якоб занимался в Японии джиу-джитсу и даже стал обладателем чёрного пояса.

Чем больше Гертруда узнавала Якоба, тем более содержательными для неё становились их отношения. То, что начиналось с простого и естественного желания получить сексуальное удовлетворение, перерастало с угрожающей быстротой в потребность заполнить интеллектуальный вакуум в её жизни. Это и пугало и притягивало Гертруду одновременно. Однако Якоб не проявлял желания превратить их отношения в нечто большее, чем обыкновенная физическая близость. И это задевало её самолюбие. Но Гертруда понимала, что здесь она бессильна что-либо изменить. Ей оставалось только принять эти отношения такими, какими они были.

И сейчас эти воспоминания заслонили от неё то, что происходило в зале суда. Она смотрела на Якоба и думала, что он всё ещё очень хорош. Даже лучше, чем был тогда. К тому же он теперь вдовец… Гертруда уже не могла контролировать свои мысли и чувствовала, как знакомые фантазии и грёзы снова обволакивают её.

«Всем встать, суд идёт!» – эти слова вернули её к действительности. Заседание суда возобновилось. Судья объявил решение. В связи с новыми фактами, открывшимися при допросе свидетеля защиты Якоба Бернштейна, а также в виду отсутствия убедительных доказательств личной вины подсудимого и жестокого обращения с арестованными, дело направляется на дополнительное расследование. До его окончания господин Штаубе освобождается из-под стражи, и должен дать подписку о невыезде из города.

Дома супруги Штаубе вдвоём отпраздновали это событие. Они сказали друг другу все слова, которые должны были быть сказаны по такому случаю. Штаубе даже сравнил себя с изобретателем, который долго бился над созданием новой необычной машины без твёрдой уверенности, что она будет работать. И вот его усилия вознаграждены. Машина заработала точно в соответствии с замыслом. Он ещё раз поблагодарил жену, без которой этот план было бы невозможно осуществить.

Но Гертруда, сидя в гостиной и разговаривая с мужем, думала совсем о другом. Она вышла в спальню и воспоминания с новой силой нахлынули на неё. Она больше не могла противостоять им. В тот же вечер, когда Штаубе возился в гараже с машиной, Гертруда стала обзванивать городские отели. Наконец, ей повезло. Она узнала, что Якоб остановился в отеле «Хофбург». Сказав мужу, что договорилась встретиться с приятельницей, Гертруда взяла такси и помчалась туда.

Дежурный клерк проверил ключи и сказал, что господина Берштейна нет в номере. Гертруда отошла в дальний угол лобби, села в кресло и стала наблюдать за входной дверью. Якоб появился минут через двадцать. Он подошёл к клерку, взял ключи и поднялся к себе. Через пять минут Гертруда постучала в номер. Якоб открыл дверь и, увидев её, остановился в нерешительности.

– Здравствуйте, доктор. Я могу войти? – Гертруда постаралась придать своему голосу естественность и непринуждённость.

– Да, конечно, госпожа Штаубе, – Якоб посторонился и пропустил её в комнату.

– Вы удивлены моим приходом, не так ли?

– Гм, пожалуй, да.

– Но это же так естественно. Я считаю своим долгом выразить соболезнование в связи с постигшей вас тяжёлой утратой, кончиной госпожи Бернштейн. – Гертруда помедлила и добавила: – Кончиной Клары.

– Спасибо, госпожа Штаубе, – вежливо ответил Якоб.

– Как это произошло?

– Рак, – коротко ответил Якоб.

– Это ужасно. В таком возрасте. Я очень сожалею, – произнося все эти стандартные слова, Гертруда обдумывала, как перейти к тому, ради чего она пришла.

Наступило молчание. Якоб не проявлял желания поддерживать разговор. Гертруда почувствовала замешательство и попыталась нащупать другую тему.

– И ещё я очень благодарна за ваши показания в суде.

– Я лишь говорил то, что было на самом деле.

– Да, да, разумеется. И всё же я безмерно благодарна вам. То, что вы приехали, очень благородно. Возможно, я ошибаюсь, но я даже подумала, что в этом какую-то роль сыграло то, что было между нами. Во всяком случае, мне приятно так думать, Якоб… – Гертруда никогда раньше не называла его по имени. В интимные моменты она говорила «доктор». Сейчас она подумала, что обращение по имени поможет сломать лёд.

– Нет, это здесь ни при чём, госпожа Штаубе, – Якоб не поддержал интимный тон.

Снова наступило неловкое молчание.

– Когда вы уезжаете? – спросила Гертруда.

– Завтра, – коротко ответил Якоб.

– Завтра, – повторила Гертруда. – Значит, мы больше не увидимся. Тем более, я должна сказать вам что-то важное, по крайней мере, это важно для меня. Видите ли, доктор, вы оставили глубокий след в моей жизни. Да, это так. Прошу вас – отнеситесь к моим словам с пониманием. То, что было между нами, – не просто приключение. Я часто вспоминаю вас. Это стало каким-то наваждением. И теперь, когда вы здесь, я не могла не придти, не увидеть вас ещё раз.

Якоб молчал и лишь неслышно барабанил пальцами по столу. Гертруда не знала, как вести себя и что ещё говорить. Наконец, она решила отбросить условности.

– Якоб, то, что было между нами, касалось только нас двоих, не так ли? Мы были просто женщиной и мужчиной в этом безумном мире. Ведь тебе было хорошо со мной, ты не можешь отрицать. Почему бы нам сейчас не вернуться снова к этим естественным нормальным отношениям? Тем более что из-за этого никто не страдал. Ни твоя жена, ни мой муж ни о чём не догадывались.

– Клара знала, – прервал молчание Якоб.

– Клара знала? Но каким образом? – Гертруда искренне удивилась.

– Каким образом? Обычным. Сначала заподозрила, потом убедилась и заставила меня признаться.

– Это для меня полная неожиданность! Боже мой! И что же ты сказал ей? – Гертруда почувствовала, что разговор принимает какое-то новое направление, но не могла понять – к лучшему или к худшему этот поворот.

– Я напомнил ей библейскую историю про Иосифа, – ответил Якоб и добавил: – Да, тогда вы были женой Потифара, госпожа Штаубе. Но сейчас сцена уже не та, и пьеса другая.

– Ах, Якоб. О чём ты говоришь! Это была лишь шутка, упражнение на историческую тему. Я просто хотела сказать, что ты прекрасен, как Иосиф, – Гертруда натянуто улыбнулась. – Неужели ты действительно думаешь, что я могла отправить вас в лагерь?

– Я в этом не сомневаюсь, – холодно ответил Якоб.

– Как ты можешь так говорить! После всего, что было между нами! – Гертруда искренне возмутилась.

– Но это было не после, а до. Сначала было ваше невинное упражнение на историческую тему, а уже потом то, что произошло между нами. Ad valorem.

– Что это значит?

– Это значит – всему есть цена. Так говорили римляне.

Гертруда поняла, что Якоб решил всё поставить на свои места.

– Ах, Якоб, какое это сейчас имеет значение! Возможно, я была не права, поступила не очень красиво. Но ты же знаешь, ради чего я это сделала. Я уверена, что и ты ни о чём не жалеешь.

Гертруда чувствовала, что проигрывает этот словесный поединок, Но признать поражение не могла и не хотела. Поэтому, как когда-то с «упражнением на историческую тему», она решила прибегнуть к последнему средству, хотя сейчас, в отличие от того раза, не знала, к чему это может привести.

– Извини, мне нужно пройти в туалет, – вдруг сказала она.

Через минуту она вышла оттуда полностью обнажённая. Она знала, что в свои сорок два года сохранила хорошую фигуру и выглядела очень сексапильно. Теперь это была её последняя надежда.

Улыбаясь и раскинув руки, она направилась к Якобу. Он инстинктивно отпрянул, Но Гертруда была настроена решительна. Она стремительно обняла его и стала неистово целовать. Казалось, она обезумела, Якоб пытался оторвать её от себя, но Гертруда сцепила руки у него на шее, обхватила его ногами и повисла на нём. Он потерял равновесие. Они оба упали и катались по ковру, выкрикивая какие-то нечленораздельные слова. Соски Гертруды набрякли, оттопырились и попадали Якобу в глаза, рот, шею. Внезапно он почувствовал, как его член напрягся и упёрся в брюки. Гертруда сразу заметила это, быстрым движением расстегнула молнию и освободила его. Потом она стала расстёгивать ремень на брюках.

– Подожди, – тяжело дыша, сказал Якоб, – я сам это сделаю.

Лёжа на спине, он начал стаскивать брюки. Когда Якоб, наконец, освободился от брюк и трусов, Гертруда ловко ввела член туда, где ему следовало быть. Её лицо стало пунцовым, глаза заволокло пеленой. Мыслей не было, только лихорадочные ритмичные движения всем телом вверх-вниз, вверх-вниз. Якоб уже не был кем-то существующим отдельно, вне её. Она чувствовала на ягодицах его ладони, которые как бы задавали этот бешеный ритм. Вверх-вниз, вверх-вниз… Они не знали, сколько это продолжалось – десять минут, полчаса, час?

Вдруг ритм движений начал быстро нарастать. Гертруда и Якоб одновременно застонали, задержали дыхание, потом раздался совместный тяжёлый выдох, и всё смолкло. Гертруда безжизненно распласталась на Якобе. Ещё несколько долгих минут ни он, ни она не делали никаких попыток изменить свои позы.

Наконец, они стали приходить в себя. Гертруда поднялась и нетвёрдой походкой направилась в ванную. Когда она вышла оттуда в махровом халате, Якоб всё ещё лежал на спине с закрытыми глазами в той же позе, в которой она его оставила. Гертруда опустилась рядом, погладила его по лицу, волосам. Он не пошевелился.

– Милый, так хорошо ещё никогда не было, правда?

Якоб молчал.

– Неужели я даже не заслуживаю ответа? – обиделась Гертруда.

Ей нужно было немедленное подтверждение, что Якоб чувствует то же, что и она. Он открыл глаза, провёл ладонью по её лицу и тихо сказал: «Это было замечательно».

Через три часа Гертруда покинула отель «Хофбург»

Продолжение рассказа на след странице

или тут  http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer10/Sokolin1.php#_ftn1

Когда Гертруда вернулась домой, Штаубе уже спал. Она тихо прошла в спальню и легла в кровать. Муж не проснулся. Гертруда заснула почти мгновенно и проснулась поздно. Штаубе уже сидел в гостиной и просматривал утренние газеты. Она быстро умылась, оделась и начала готовить завтрак.

– Извини, я, кажется, проспала. Привыкла поздно вставать, пока тебя не было, – как бы невзначай сказала Гертруда.

– Не стоит извиняться, дорогая. Наоборот, это я виноват, что вчера не дождался тебя, – добродушно ответил Штаубе и добавил после небольшой паузы: – впрочем, ты вряд ли пожалела об этом.

Гертруда вопросительно посмотрела на мужа.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Ничего особенного, дорогая. Просто я хотел сказать, что наш еврей прекрасно выглядит и, наверное, в такой же хорошей форме, как и раньше. А?

– Я тебя не понимаю, Вальтер. Может быть, ты объяснишь, что означают твои слова? – Гертруда вспылила.

– Успокойся, дорогая. Ты прекрасно знаешь, что они означают. Единственное, чего ты не знаешь – это то, что я это знаю. Допускаю, что для тебя это маленький сюрприз. Но жизнь полна сюрпризов, – философски заметил Штаубе.

– Пожалуйста, перестань говорить загадками, – тон Гертруды уже не был таким вызывающим, в её голосе можно было уловить тревогу.

Штаубе это заметил.

– Если ты настаиваешь, дорогая. Видишь ли, жёнушка, я уже сказал тебе там в суде, что моё чудесное избавление от неприятностей было бы невозможно без твоей помощи. Скажу больше, я не уверен, что наш еврей дал бы такие полезные показания, не прояви ты в своё время… ну, что ли благородную самоотверженность. Разумеется, ты делала это ради меня, и я не могу упрекать тебя. Каждый из нас сделал максимум в той нелёгкой ситуации. Я спрятал его в своём доме, ну, а ты…

– Что я? – не выдержала Гертруда.

– Ну, а ты, дорогая, согрела его своей любовью. Всё это вместе дало прекрасный результат. И я благодарен тебе. Пожалуйста, не надо ничего отрицать. У меня есть веские доказательства, и представь – технические.

– Твои подозрения абсурдны, Вальтер! О каких доказательствах ты говоришь? – Гертруда сделала слабую попытку защититься. Она знала о дьявольской изобретательности мужа, но не знала, с какой стороны последует удар.

– Ну, хорошо, если ты продолжаешь настаивать, я должен показать тебе кое-что. – С этими словами Штаубе направился в свой кабинет и вынес оттуда маленькую чёрную коробочку, из которой торчала металлическая пружина, заканчивавшаяся горизонтальной пластинкой. – Вот это и есть мои доказательства, – сказал Штаубе, поставив коробочку на стол.

– Ты говоришь загадками, – не сдавалась Гертруда.

– Всё началось с того, моя дорогая, что однажды я перехватил твой неосторожный взгляд, брошенный на нашего еврея. Это был взгляд, который мне, как профессиональному психологу, кое-что сказал. Немного, но всё же достаточно, чтобы я начал думать об этом. И поскольку я привык находить точные ответы на любые вопросы, я решил таким же образом разрешить свои сомнения и на этот раз.

С этого момента Штаубе начал говорить о себе в третьем лице.

«Что сделал Вальтер? Вальтер попросил знакомого инженера из технического отдела криминальной полиции изготовить вот это устройство. Внутри коробочки установлены несколько портативных батареек. А вот здесь, как видишь, миниатюрная лампочка. Когда цепь замыкается, лампочка мгновенно перегорает. А вот эта пружина замыкает цепь только тогда, когда сжимается под определённым весом. Что делает Вальтер с этим чудесным прибором? Вальтер устанавливает его в спальне между кроватью и полом таким образом, что горизонтальная пластинка пружины упирается в матрац. Когда на кровати лежит один человек, цепь не замыкается. Но два человека уже создают необходимое давление на пружину. Она замыкает цепь и лампочка перегорает. Вальтер многократно проверяет это устройство с помощью собственного веса и совместного веса его и его верной жены».

Штаубе всё больше входил во вкус и уже говорил в третьем лице не только о себе, но и о Гертруде.

«Когда Вальтер убеждается, что гениальное изобретение работает безотказно, он каждый раз перед отъездом из дома устанавливает новую лампочку. И что же обнаруживает бедный Вальтер, возвращаясь в свой собственный дом после недолгого отсутствия? Он обнаруживает, что новая замечательная лампочка перегорела. И за каких-нибудь несколько месяцев Вальтер чуть было не разоряется на этих маленьких лампочках». С этими словами Штаубе вынул из кармана горсть перегоревших лампочек и рассыпал их на столе.

Гертруда сидела, молча, с удивлением и растерянностью уставившись на этот нелепый прибор.

– Мои бедные маленькие друзья, – Штаубе картинно обратился к лампочкам, – вы сгорели, выполняя свой долг. Вальтер вас никогда не забудет.

Внезапно он повернулся к Гертруде:

– Надеюсь, вчера в отеле «Хофбург» лампы не перегорели? – Штаубе громко расхохотался своей шутке.

Не говоря ни слова, Гертруда встала, накинула пальто, взяла сумочку и быстро вышла из дома. Штаубе наблюдал за ней из окна. На улице она остановила такси. «Отель “Хофбург” – бросила она шофёру, – быстрее, пожалуйста». Подбежав к дежурному клерку, она спросила – у себя ли господин Бернштейн? Клерк ответил, что господин Бернштейн уехал в аэропорт около часа назад. Гертруда снова взяла такси и помчалась туда.

«Посадка на рейс в Лондон уже закончилась», – сказала ей служащая в информации. Гертруда отдышалась, медленно подошла к ближайшему бару, села на высокий табурет и заказала коньяк. Что делать дальше, она не знала. Она призналась себе, что даже не знает, зачем сейчас снова захотела увидеть Якоба. Ведь вчера он решительно сказал, что это их последняя встреча. Что же заставило её примчаться в аэропорт? Должен же быть в этом какой-то смысл? Гертруда попыталась разобраться в своих поступках, но лишь ещё больше запутывалась. Ясно было только одно – с Вальтером её ничего теперь не связывает. Допив коньяк, она подошла к билетной кассе и узнала стоимость билета в Лондон. Затем взяла брошюру с расписанием полётов и стала рассеянно просматривать её. Никаких определённых планов у неё не было. Ей просто захотелось убедиться, что можно вот так легко купить билет, сесть в самолёт и через час оказаться в Лондоне. Эта мысль даже несколько успокоила её. «Жизнь полна сюрпризов» – вспомнила она слова Штаубе. И в этот момент Гертруда услышала объявление по радио: «Господин Якоб Бернштейн, пассажир рейса, вылетающего в Лондон, вас просят срочно подойти к посадочной стойке. Посадка уже закончилась. Повторяем, господин Якоб Бернштейн…»

Гертруда заметалась по аэровокзалу. Неожиданно её внимание привлекла толпа около мужского туалета. С разных сторон туда спешили полицейские и медики. Гертруда интуитивно почувствовала, что это как-то связано с Якобом, и побежала туда. Она сразу же увидела его. Он выходил из туалета в сопровождении полицейского. Руки его были в крови, костюм то ли порван, то ли порезан. Как только дверной проём освободился, туда вбежали двое санитаров с носилками. Один из них сразу же выглянул обратно и позвал ещё двоих. Вчетвером они вынесли кого-то. У человека на носилках вместо глаз было кровавое месиво. Он громко стонал и пытался выплюнуть изо рта обломки зубов, но лишь захлёбывался кровавой слюной. Его лицо, вернее то, что от него осталось, показалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, где видела его. Её внимание было целиком приковано к Якобу. Перед входом в аэровокзал уже стояли амбуланс и две полицейские машины. Около них собирались любопытные. Как только амбуланс в сопровождении полиции умчался, люди начали возвращаться в здание аэровокзала. Гертруда машинально пошла за ними, хотя делать ей там уже было нечего. Двое полицейских, шедших позади неё, обсуждали происшествие.

– Похоже, попытка вооружённого ограбления в туалете, – сказал один из них.

– Да, скорее всего, – согласился другой и добавил: – но грабителю явно не повезло.

Полицейский был прав. Грабителю очень не повезло… Якоб стоял перед умывальником, когда заметил боковым зрением нож, блеснувший в зеркале у себя за спиной. Его реакция была мгновенной, доведённой до автоматизма много лет назад в школе джиу-джитсу, в Японии. Резкий нырок вниз и в сторону, с одновременным имитирующим падение поворотом лицом к нападавшему. Это заставило того нагнуться. И в ту же секунду указательный и средний пальцы Якоба вошли в его оба глаза, как нож в масло. Остальное было добиванием обезумевшего от боли противника. «Мастер Такэда Кано был бы доволен, удар по глазам его коронный приём» – подумал Якоб, глядя на двухметрового верзилу, который хрипел и корчился на полу.

Услышав разговор полицейских, Гертруда вдруг вспомнила, где видела раньше этого человека на носилках. Однажды он приезжал к мужу и привозил какие-то документы. Штаубе называл его Курт. Шарфюрер Курт. Внезапно, осознав связь между событиями этого бурного дня, она замерла в оцепенении. Но шоковое состояние продолжалось недолго, уступив место привычному трезвому расчёту. «Ad valorem», – вспомнила Гертруда, и это всё расставило на свои места. Поспешный приезд в аэропорт уже не был таким бессмысленным, как всего полчаса назад. Поездка в Лондон перестала казаться чем-то нереальным, а вчерашняя встреча с Якобом – последней. Теперь она знала, что нужно делать, и решительно направилась в полицию аэропорта. Войдя в комнату дежурного, Гертруда заявила, что располагает информацией о человеке, совершившем нападение на пассажира в туалете.

 – Я слушаю вас, – сказал офицер и включил магнитофон.

Дело Штаубе приняло новый оборот…

http://berkovich-zametki.com/2009/Zametki/Nomer10/Sokolin1.php#_ftn1

Вот так Россия чтит героев великой отечественной, суки, я ещё пиздят по первому каналу как Они помогают ветеранам. Слов нет.

http://www.newsru.com/russia/09jul2009/hero.html

Конституционный суд России подтвердил законность положения, согласно которому Герой Советского Союза, живущий за рубежом, имеет право на ежемесячную денежную компенсацию вместо социальных льгот только в том случае, если с данным государством есть соответствующее соглашение.

Поводом для рассмотрения дела стало заявление Героя СССР, ветерана Великой Отечественной войны Степана Борозенца, который с 1995 года живет в США. В этой стране он оказался потому, что только там в то время ему могли сделать необходимую операцию на позвоночнике. Тяжелую травму летчик-штурмовик получил во время войны, когда пришлось сажать самолет "на брюхо", да еще и на железнодорожное полотно, сообщает Радио Свобода.

После операции медики запретили ему возвращаться на родину - многочасовой перелет был бы слишком опасной нагрузкой для организма. Сейчас Борозенцу 86 лет, врачи разрешают ему проводить в сидячем состоянии не более двух часов в день, так что в Россию Герой вернуться уже не сможет при всем желании, добавляет "Эхо Москвы".

Воспользоваться российским законом о монетизации Борозенца вынудила нужда: его жена в силу возраста не работает, сын из-за кризиса попал под сокращение. Тем временем семье нужно ежемесячно платить около 400 долларов за съемную квартиру, плюс лекарства, плюс медобслуживание. Вдобавок ко всему, у Степана Николаевича нашли опухоль в обеих почках, а денег на лечение нет.

Согласно российским законам, ветеранам - Героям Советского Союза полагается повышенная пенсия, а также социальные льготы. Например, на проезд в транспорте, лекарства, бытовые и медицинские услуги, санаторно-курортное обслуживание и другие. При желании герой войны может заменить эти льготы на ежемесячную денежную выплату, которая составляет 36 410 рублей.

“Геройскую” пенсию в 37 136 рублей Степан Борозенец исправно получает, как и американское пособие для малообеспеченных - примерно 500 долларов. Но этих средств все равно не хватает.

Адвокат Шамиль Хазиев подал документы в российский Пенсионный Фонд и получил отказ: там сослались на то, что монетизация полагается только Героям, живущим на территории России, либо в тех государствах, с которыми заключен соответствующий договор. США в их число не входит. Такая норма содержится в пункте 1 статьи 10 Закона РФ "О статусе Героев Советского Союза, Героев Российской Федерации и полных кавалеров ордена Славы".

Тогда Степан Борозенец через Шамиля Хазиева и обратился в Конституционный суд, чтобы проверить, соответствует ли эта норма Конституции. Как выяснилось, соответствует.

В постановлении суда особо оговаривается, что Степан Борозенец может рассчитывать на дополнительные социальные выплаты от России в индивидуальном порядке. Адвокат полагает, что ветеран воспользуется этим правом.

"КС ведь постановил, что законодатель может назначить дополнительные выплаты, и президент вправе издать такой указ. Надеюсь, Дмитрий Медведев это свое право использует, - сказал Хазиев Радио Свобода. За рубежом живут порядка двадцати ветеранов Великой Отечественной - Героев Советского Союза. Все они могут обратиться в индивидуальном порядке к президенту России, для каждого он может издать соответствующий указ".

Военная прокуратура Ленинградского военного округа (ЛенВО) начала проверку в связи с публикацией в СМИ о выступлении музыкантов военного оркестра на частной вечеринке в костюмах кроликов из журнала Playboy. Фотографию "зайчиков" прислал на днях в редакцию агентства "БалтИнфо" один из читателей.

По его словам, к бару "XXXX" на углу Каменноостровского проспекта и Дивенской улицы Петербурга подъехал военный автобус, из машины вышли музыканты духового оркестра, одетые в костюмы символа всемирно известного журнала для мужчин. Взяв инструменты, музыканты проследовали внутрь заведения.

В баре "XXXX" агентству позже подтвердили, что у них действительно выступал военный оркестр в костюмах кроликов, но уточнить, к какому ведомству относится коллектив, затруднились. "Один человек праздновал у нас день рождения, и он пригласил этот оркестр. К сожалению, у нас нет контактов этих музыкантов", - сказали в администрации заведения.

http://www.newsru.com/russia/07jul2009/orchestra.html

1. Коста-Рика
2. Доминиканская республика
3. Ямайка
4. Гватемала
5. Вьетнам
6. Колумбия
7. Куба
8. Сальвадор
9. Бразилия
10. Гондурас
11. Никарагуа
12. Египет
13. Саудовская Аравия
14. Филиппины
15. Аргентина
16. Индонезия
17. Бутан
18. Панама
19. Лаос
20. Китай
21. Марокко
22. Шри-Ланка
23. Мексика
24. Пакистан
25. Эквадор

Россия, поставленная в этом своеобразном "рейтинге счастья" 108-е место, сумела обогнать США, занявшие 114-ю позицию - последнюю среди развитых стран. При этом 107-е место в рейтинге занимает Малави, а 109-е - Республика Чад.

Среди стран бывшего СССР лидирует Молдавия, занявшая 32-е место, за ней следуют Таджикистан (34), Узбекистан (45), Армения (48) и Киргизия (61). Грузия получила 72-е место, Азербайджан (85), Литва (86-е) и Казахстан (91). Украина оказалась на 95-й строке рейтинга, Латвия - на 101-й, Белоруссия - на 104-й. Хуже всех со "счастьем" среди стран бывшего СССР - в Эстонии (131-е место).

Среди развитых стран в рейтинге лидирует Голландия, занявшая 43-ю строку. За ней следуют Германия, Швейцария и Швеция, получившие 51-е, 52-е и 53-е места соответственно. Австрия попала на 57-ю строку, Финляндия - на 59-ю, а Бельгия - на 64-ю.

Израиль получил 67-е место, Италия - 69-е, Франция - 71-е, Словакия - 73-е. Великобритания попала на 74-е место, Япония - на 75-е, Испания - на 76-е, Польша - на 77-е, а Ирландия - на 78-е. Турции досталась 83-я позиция, Норвегии - 88-я, Канаде - 89-я, а Венгрии - 90-я. Чешская республика попала на 92-ю строку, Греция - на 97-ю, Португалия - на 98-ю.

Австралия и Новая Зеландия заняли 102-ю и 103-ю строчки соответственно. Дании досталось 105-е место.

Среди стран Ближнего Востока и Северной Африки самой счастливой назван Египет, занявший 12-ю строку. За ним следуют Саудовская Аравия (13-е место), Марокко (21-е место), Иордания (26-е место) и Тунис (29-е место). Сирии досталась 38-я позиция, Алжиру - 40-я, а Йемену - 50-я.

Палестинская автономия получила 56-е место (Израиль, как было указано выше - 67-е). Ираку и Ирану достались 79-е и 81-е места соответственно, а Ливану - 110-е. Далее следует Судан (121-е место), Объединенные Арабские Эмираты (123-е) и Кувейт, занявший 128-ю строку.

Замыкают рейтинг Ботсвана (141-е место), Танзания (142-е место) и Зимбабве(143-е место).

http://www.newsru.com/world/06jul2009/happy.html#1

Independence Day evokes thoughts of patriotism, liberty, and courage, but these virtues are not exclusive to the American Revolution. They can be found in cities like Prague and Budapest, in a square called Tiananmen, and at a crumbling wall in Berlin. The virtues of which I speak do not belong to one political party or candidate. They are as old as the scriptures from which comes the declaration etched upon the Liberty Bell, "Proclaim liberty throughout all the land unto all the inhabitants thereof."

1. Religious suppression.
2. Censorship of the press.
3. Excessive force on peaceful protestors.
4. Imprisonment for challenging the government.
5. Oppression on the basis of gender, class, or race.
6. Corruption and influence peddling.
7. Elections that lack genuine accountability
8. Violations of civil and human rights.
9. The silencing of a voice and a vote.
10. Apathy and fear.

We must raise our voices in moral outrage each time one is imprisoned or killed simply because that person wants to be granted human rights. To do otherwise is to betray the devotion and sacrifice of those who made our freedom possible.

http://www.foxnews.com/opinion/2009/07/05/enemies-freedom/

http://www.overheardinnewyork.com/

Girl #1, on her way to Flatbush: Oh my god, I'm so late and it's getting dark!
Girl #2: So what?
Girl #1, in frightened tone: Are you kidding me? What if something bad happens to me?
Girl #2: Don't worry! I don't think anyone will want to rape you.
Girl #1, angry: Excuse me! I'm totally rapeable!

Indian girl to boyfriend: Can you believe she did that? I was just like "what the fuck?"
Boyfriend, obviously not paying attention: Mhhmm. You're right.
Indian girl, angrily: Stop thinking about my mother's breasts!

Sloppy drunk girl to random girl passing by: Fuck as many guys as you possibly can.
Random girl: Umm...
(sloppy girl's drunk friends nod their heads)
Sloppy drunk girl: I'm serious.

Girl: Well, she's newly single so...
Guy with baby: So you know what she's looking for.
Girl: Well, she already hooked up with a bartender in a broom closet.

Guy #1: This isn't that crowded.
Guy #2: Yeah, the other day I was on a different train and we were packed in like sardines, this lady had her boobs in my face.
Guy #1: Oh, that's nice.
Guy #2: And the best part is her shirt said "stop staring, bitch!"

Woman: Where are you going on your vacation?
Man with suitcase: I'm gonna go down south, drink a few piña coladas, and smoke a lot of pot!

NYU girl: I'm not surprised that she has mono. I mean, she's been a slut for a while now. It was bound to catch up with her.
Friend: Yeah, she's a reverse jukebox.
NYU girl: A what?
Friend: You know how you put money into a jukebox and it makes noise? Guys put their dicks in her to make her shut the fuck up.

Columbia girl #1: I love spring weather. All the people are so happy...
Columbia girl #2: And all the hot guys come out of hiding.

Teen girl #1: It's really hard to understand my biology teacher because he's from Vietnam.
Teen girl #2: What?
Teen girl #1: My biology teacher is Vietnamese.
Teen girl #2: Oh, I thought you said he was from Vietnam!
Teen girl #1: Yeah, he is.
Teen girl #2: The planet?

Loud girl: She's leaving the train!
Loud friends #1, #2, #3 and #4: Yay!
Loud friend #1: She's leaving the train!
Loud friend #2: She is! Yay!
Girl getting off train: I love you guys! I'm leaving!
All: Bye!
(train leaves platform)
All: She's off the train! Yeah, she got off the train!
(they all start singing very loudly)

Teen girl #1: I think you should just jump him.
Teen girl #2: I tried. It's a complicated situation.
Teen girl #1: How's that?
Teen girl #2: Well, I told him that I was bored and home alone...
Teen girl #1: And?
Teen girl #2: And he told me he was busy watching Star Trek.

Girl #1: Say it! My boobs are juicy and delicious!
Girl #2: No!
Girl #1: Come on, say it! You know it's true!

Guy #1, yelling: Bye, girls! Keep your clothes on!
Guy #2: Dude...that's my sister.

Young-looking 40-something: So, I've got some big news for you all...
Mother: Oh? Really?
Young-looking 40 something: We're adding a new member to the family!
Mother: You're pregnant?!
Young-looking 40-something: No, my daughter is. (tilts head towards teenage daughter)

Knitting girl: Don't let your drunk girlfriend name your cat, because eventually you will break up with her and then you'll have a cat with a stupid name.

Short girl: Where's Alanna?
Tall girl: I think she's off hitting on those rich kids she babysits.

http://www.overheardinnewyork.com/

История, точнее — история, с которой мы соприкасаемся, похожа на засоренный клозет. Промываешь его, промываешь, а дерьмо все равно всплывает наверх.
Гюнтер Грасс, «Траектория краба»

В октябре 1944 года красная армия вторглась в Восточную Пруссию. Впервые за годы войны советский солдат ступил на немецкую землю. На границе его уже встречал науськивающий плакат, возможно, сочиненный самим Ильей Эренбургом: «ВОТ ОНА, ПРОКЛЯТАЯ ГЕРМАНИЯ!». Для пущей наглядности плакат был увенчан огромным фанерным указующим перстом, обращенным в сторону ненавистного запада.

Вся красная армия хорошо помнила пламенные строки товарища Эренбурга, разошедшиеся миллионными тиражами: «Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово "немец" для нас самое страшное проклятье. Отныне слово "немец" разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого - нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! — это просит старуха-мать. Убей немца! — это молит тебя дитя. Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!» («Красная звезда», 24 июля 1942 года).

Осенью 1944-го Эренбург, который, по словам английского корреспондента в Москве Александра Верта, имел «гениальный талант вызывать ненависть к немцам», провозглашал: «Мы на немецкой земле, и в этих словах вся наша надежда: Германию мало разбить, ее нужно добить» («Великий день», 24.10.44). Спустя месяц появился еще один «перл» расовой ненависти: «Нам не нужны белокурые гиены. Мы идем в Германию за другим: за Германией. И этой белокурой ведьме несдобровать» («Белокурая ведьма», 25.11.44).

И вот теперь эта «окаянная», «проклятая», «белокурая» и к тому же столь обустроенная, по-кулацки крепкая Германия, простиралась перед распаленным войной, водкой и пропагандой, до зубов вооруженным совком.

В поэме фронтовика Александра Солженицына «Прусские ночи» метко обрисована эта босяцкая зависть к буржуазному достатку, помноженная на бандитскую «свободу действий»:

Расступись, земля чужая!
Растворяй свои ворота!
Эта наша удалая
Едет русская пехота!

«По машинам!.. По дороге!
На Европу! На-вались!»
Враг – ни запахом, ни слухом.
Распушили пухом-духом!
Эх, закатим далеко!..
Только что-то нам дико
И на сердце не легко?
Странно глянуть сыздаля,
А вблизи – того дивней:
Непонятная земля,
Всё не так, как у людей,
Не как в Польше, не как дома
Крыши кроют – не соломой,
А сараи – как хоромы!..

Солженицын хорошо показывает, как в ходе советского наступления нарастает пьяный разгул убийств, насилия, грабежей, поджогов и бессмысленных разрушений, прикрываемый фразеологией о «справедливом историческом возмездии».

И несётся наша лава
С гиком, свистом, блеском фар —
Кляйн Козлау, Грос Козлау —
Что деревня — то пожар!
Всё в огне! Мычат коровы,
Заперты в горящих хлевах, —

Эх, милаши,
Вы не наши!
Мил мне, братцы, ваш разбойный
Не к добру весёлый вид.
Выбирали мы не сами,
Не по воле этот путь,
Но теперь за поясами
Есть чем по небу пальнуть!

Итак, красная армия приобретает откровенно «разбойный вид». Проще говоря, дичает. Причем, с высочайшего дозволения. Писатель Лев Копелев, в то время советский майор, очевидец гибели Восточной Пруссии, в своих потрясающих воспоминаниях пишет:

«Да, посылки действительно разрешили. Незадолго до начала зимнего наступления. Каждому солдату предоставлялось право посылать одну или две восьмикилограммовые посылки в месяц. Офицерам вдвое больше и тяжелее. Это было прямое и недвусмысленное поощрение будущих мародеров, науськивание на грабежи. Что иного мог послать солдат домой? Старые портянки? Остатки пайка?» («Хранить вечно»).

Результаты начальственного поощрения убийц, насильников и грабителей не заставили себя ждать.

«Русские вели себя как дикие животные. Переходя от фермы на ферму, они все пожирали на своем пути. Мука, окорок, консервы – все шло в ход. Продукты вытаскивались из подвалов и разбрасывались по двору. Когда солнце стало припекать – наступала весна – они стали портиться, и ферму пропитал запах разлагающейся пищи…

Часто русские солдаты отрывали от матерей детей и забирали их в лагеря. Многие умерли в дороге. А многие впоследствии дома, зараженные венерическими болезнями, которые дико распространились после нашествия наших “освободителей”» (Хорст Герлах. «В сибирских лагерях. Воспоминания немецкого пленного». М., 2006).

Опять слово Льву Копелеву:

«К вечеру въехали в Найденбург. В городе было светло от пожаров: горели целые кварталы. И здесь поджигали наши. Городок небольшой. Тротуары обсажены ветвистыми деревьями. На одной из боковых улиц, под узорной оградой палисадника лежал труп старой женщины: разорванное платье, между тощими ногами – обыкновенный городской телефон. Трубку пытались воткнуть в промежность.

Солдаты кучками и поодиночке не спеша ходили из дома в дом, некоторые тащили узлы или чемоданы. Один словоохотливо объяснил, что эта немка – шпионка, ее застукали у телефона, ну и не стали долго чикаться».

Александр Солженицын, в то время капитан красной армии, тоже был тогда в Найденбурге, возможно где-то рядом с майором Копелевым, пытавшимся остановить бесчинства советской военщины (позже за это Копелев «загремит» и они встретятся с Исаичем на «шарашке» в Марфино). Солженицыну тоже есть что сказать об этом восточно-прусском городе: «Херингштрассе, дом 22. Он не сожжен, лишь разграблен, опустошен. Рыдания у стены, наполовину приглушенные: раненая мать, едва живая. Маленькая девочка на матрасе, мёртвая. Сколько их было на нём? Взвод, рота? Девочка, превращённая в женщину, женщина, превращённая в труп... Мать умоляет: "Солдат, убей меня!" ».

Эта мольба о смерти как о милости тогда звучала по всей Восточной Пруссии. Лев Копелев вспоминает вокзал в Алленштайне:

«…У пассажирского вагона труп маленькой женщины. Лицо укрыто завернувшимся пальто, ноги, круто согнутые в коленях, распахнуты. Тонкий слой снега и какая-то тряпка едва укрывали застывшее испоганенное тело. Видимо, насиловали скопом и тут же убили, или сама умерла и застыла в последней судороге. Еще несколько трупов – женских и мужских в штатском – у вагонов, на платформах.

Ряд открытых платформ, уставленных большими ящиками. Беляев, шофер, сержант и его спутники раздобыли топоры и ломы. Мы взламываем ящики, а в них главным образом домашний скарб – перины, тюфяки, подушки, одеяла, пальто.

С соседней платформы тихий старушечий голос:
– Зольдат, зольдат!

Между ящиками разной величины гнездо из тюфяков, одеял. В нем старушка, закутанная шарфами, платками, в большом темном капоре, припорошенном снегом. Треугольник бледного сморщенного лица. Большие светлые глаза. Смотрят очень спокойно, разумно и едва ли не приветливо.

– Как вы сюда попали, бабушка? — даже не удивилась немецкой речи.

– Солдат, пожалуйста, застрели меня. Пожалуйста, будь так добр.

– Что вы, бабушка! Не бойтесь. С вами ничего дурного не будет.

В который раз повторяю эту стандартную брехню. Ничего хорошего с ней не будет.

– Куда вы ехали? У вас здесь родственники?

– Никого у меня нет. Дочь и внуков вчера убили ваши солдаты. Сына убили на войне раньше. И зятя, наверно, убили. Все убиты. Я не должна жить, я не могу жить…»

А тут же, рядом во всю кипит мародерская работа:

«На всех путях по вагонам рыщут в одиночку и группами такие же, как мы, охотники за трофеями. У кучи приемников сияют красные лампасы – генерал, а с ним офицер-адъютант и двое солдат, волокущих чемоданы и тюки. Генерал распоряжается, тычет в воздух палочкой с серебряным набалдашником». (Вот откуда у того же товарища Жукова взялись 7 вагонов с элитной мебелью, множество золотых часов, колец, ожерелий, а также меха, картины, гобелены…).

Обычная уличная сценка тех дней, увековеченная Львом Копелевым:

«Посреди мостовой идут двое: женщина с узелком и сумкой и девочка, вцепившаяся ей в руку. У женщины голова поперек лба перевязана, как бинтом, окровавленным платком. Волосы растрепаны. Девочка лет 13-14, белобрысые косички, заплаканная. Короткое пальтишко; длинные, как у стригунка, ноги, на светлых чулках – кровь. С тротуара их весело окликают солдаты, хохочут. Они обе идут быстро, но то и дело оглядываются, останавливаются. Женщина пытается вернуться, девочка цепляется за нее, тянет в другую сторону.

Подхожу, спрашиваю. Женщина бросается ко мне с плачем.

– О, господин офицер, господин комиссар! Пожалуйста, ради Бога… Мой мальчик остался дома, он совсем маленький, ему только одиннадцать лет. А солдаты прогнали нас, не пускают, били, изнасиловали… И дочку, ей только 13. Ее – двое, такое несчастье. А меня очень много. Такое несчастье. Нас били, и мальчика били, ради Бога, помогите… Нас прогнали, он там лежит, в доме, он еще живой… Вот она боится… Нас прогнали. Хотели стрелять. Она не хочет идти за братом…

Девочка, всхлипывая:

– Мама, он все равно уже мертвый…».

Американский историк-ревизионист Вильям Пирс пишет о Восточной Пруссии января 1945-го:

«Когда советские воинские части перехватывали колонны бегущих на запад немецких беженцев, то они творили такое, чего в Европе не видели со времён нашествия монголов в Средние века. Всех мужчин — большинство из которых были крестьяне или немцы, занятые в жизненно важных профессиях, и таким образом, освобожденные от воинской службы, — обычно просто убивали на месте. Всех женщин, почти без исключений, подвергали групповому изнасилованию. Такова была участь и восьмилетних девочек, и восьмидесятилетних старух, и женщин на последних стадиях беременности. Женщинам, которые сопротивлялись изнасилованиям, перерезали горло, или застреливали. Часто, после группового изнасилования, женщин убивали. Многих женщин и девочек насиловали по столько много раз, что они от одного этого погибали.

Иногда советские танковые колонны просто давили гусеницами спасающихся беженцев. Когда части Советской Армии занимали населённые пункты Восточной Пруссии, то они начинали такую бестиальную, звериную оргию пыток, изнасилований и убийств, что это не представляется возможным описать в полной мере в этой статье. Иногда они кастрировали мужчин и мальчиков, перед тем как убить их. Иногда они выдавливали им глаза. Иногда они сжигали их заживо (в любом подростке-блондине могли заподозрить эсэсовца со всеми вытекающими последствиями – А.Ш.). Некоторых женщин, после группового изнасилования, распинали, прибив их ещё живых к дверям амбаров, а затем используя их в качестве мишеней для стрельбы» («Ревизионистская история: взгляд справа», М., 2003, стр. 61).


На фото: Восточная Пруссия. Убитые немецкие дети.

Именно гражданские Восточной Пруссии, прежде всего женщины, дети и старики, в ужасе бежавшие от пьяных сталинских орд, составили абсолютное большинство пассажиров печально знаменитого лайнера «Вильгельм Густлофф», который был потоплен 30 января 1945 года советской подлодкой под командованием пресловутого Маринеско. Из более чем 10 тысяч человек, находившихся на борту лайнера, по разным оценкам погибло от 7 до 9 тысяч (напомню, стоял 18-градусный мороз, в море плавали льдины). Гибель «Вильгельма Густлофф» стала крупнейшей морской катастрофой в истории (подробнее об этом – в известном романе Гюнтера Грасса «Траектория краба»).

Однако вернемся на сушу. Фронтовик Леонид Рабичев (тогда – старлей-связист) сделал убийственную зарисовку того, что видел лично:

«Да, это было пять месяцев назад, когда войска наши в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армией городов гражданское население. На повозках и машинах, пешком старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад.

Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.

Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами.

Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует — нет, скорее, регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали. Нет, не круговая порука, и вовсе не месть проклятым оккупантам — этот адский смертельный групповой секс.

Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы. Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, а мне мерещился Карфаген Флобера, и я понимал, что война далеко не все спишет. А полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков» («Война все спишет», «Знамя» № 2, 2005).

Германский историк Иоахим Гофман, автор книги «Сталинская истребительная война 1941—45 гг.», пишет:

«Вторжение Красной Армии в Восточную Пруссию, Западную Пруссию и Данциг, в Померанию, Бранденбург и Силезию всюду равным образом сопровождалось злодеяниями, подобных которым в новой военной истории еще поискать. Массовые убийства военнопленных и гражданских лиц любого возраста и пола, массовые изнасилования женщин, даже старух и детей, с отвратительными сопутствующими явлениями, многократно, подчас вплоть до смерти, умышленные поджоги домов, сел, городских кварталов и целых городов, систематическое разграбление, мародерство и уничтожение частной и общественной собственности и, наконец, массовая депортация мужчин, а также женщин и молодежи в трудовое рабство Советского Союза – обычно с отделением матерей от их детей и с разрывом семейных уз – таковы были выделяющиеся признаки события, которое вопиюще противоречило принципам упорядоченного ведения войны».

Красная армия продвигались все далее на запад, по свидетельству И. Гофмана, все более напоминая гибрид воинственной азиатской орды и шумного цыганского табора: вот проносятся танки, покрытые дорогими персидскими коврами, на которых восседают вояки с бутылками коллекционного вина; то и дело в колоннах мелькают хмельные солдаты в каких-то макинтошах и наполеоновских треуголках, с зонтиками, а вот катит старинная карета, утащенная из какого-то баронского родового имения… В марте 1945-го советские «освободители» вышли к Одеру. 1 марта Йозеф Геббельс записывал в своем личном дневнике: «К нам поступают теперь бесчисленные сведения о большевистских зверствах. Они настолько ужасны в своей правдивости, что дальше ехать некуда…». На следующий день, 2 марта, он продолжает: « Конев требует от командиров принятия строжайших мер против разложения войск. Он указывает также, что поджоги и грабежи могут производиться только по приказу. Характеристика, которую он дает этим фактам, чрезвычайно интересна. Из нее видно, что в лице советских солдат мы имеем дело со степными подонками. Это подтверждают поступившие к нам из восточных областей сведения о зверствах. Они действительно внушают ужас. Их невозможно даже воспроизвести в отдельности. Прежде всего, следует упомянуть об ужасных документах, поступивших из Верхней Силезии. В отдельных деревнях и городах бесчисленным изнасилованиям подверглись все женщины от 10 до 70 лет. Кажется, это делается по приказу сверху, так как в поведении советской солдатни можно усмотреть явную систему» (Й. Геббельс, «Последние записи», М., 1998).

«Ударная группа Власовской армии во главе с полковником РОА Сахаровым 9 февраля 1945 г. при поддержке немцев вновь заняла расположенные в излучине Одера населенные пункты Нойлевин и Керстенбрух. Согласно немецкому докладу от 15 марта 1945 г., население обоих пунктов «подвергалось самым жутким надругательствам». В Нойлевине были найдены застреленными бургомистр, а также находившийся в отпуске военнослужащий вермахта. В одном сарае лежали трупы трех оскверненных и убитых женщин, у двух из которых были связаны ноги. Одна немецкая женщина лежала застреленной у дверей своего дома. Пожилая супружеская пара была задушена. В Нойбарниме были найдены мертвыми 19 жителей. Тело хозяйки гостиницы было изувечено, ноги связаны проволокой. Здесь, как и в других населенных пунктах, осквернялись женщины и девушки, а в Керстенбрухе — даже 71-летняя старуха с ампутированными ногами. Картину насильственных преступлений советских войск в этих селах излучины Одера, как и повсюду, дополняют грабежи и умышленные разрушения…» (Марк Солонин, «Весна победы. Забытое преступление Сталина»).

А в это же самое время, 14 марта 1945 года, Эренбург, этот монстр лживой советской пропаганды, нагло заявлял в своей очередной статье: «Наша ненависть — высокое чувство, оно требует суда, а не расправы, кары, а не насилия. Воин Красной Армии — рыцарь. Он освобождает украинских девушек и французских пленных. Он освобождает поляков и сербов. Он убивает солдат Гитлера, но он не глумится над немецкими старухами. Он не палач и не насильник. На немецкой земле мы остались советскими людьми. Мы видим немок, еще вчера издевавшихся над нашими девушками. Эти немки испуганы, угодливы, блудливы. Мы говорим: пусть работают в поте лица своего. Пусть те из них, кто повинен в злодеяниях, ответят перед судом. Но советский воин не тронет женщины. Но советский воин не станет издеваться над немкой или любезничать с нею: он выше ее, он ее презирает за то, что она была женой палача, за то, что воспитала изувера. Молча пройдет мимо немецкой женщины советский воин: он пришел в Германию не за добычей, не за барахлом, не за наложницами, он пришел в Германию за справедливостью. Он пришел не для того, чтобы разглядывать глупую и жадную куклу, а для того, чтобы укротить Германию».

В 2002 году вышла книга авторитетного английского историка Энтони Бивора «Падение Берлина. 1945». В этой книге Э. Бивор доказывает, что в одном лишь Берлине жертвами насилия, нередко многократного, со стороны советских солдат стали до 130 тысяч немецких женщин и девочек. Около 10 тысяч женщин впоследствии умерли, зачастую покончив с собой. Многие были убиты на месте насильниками. Всем немкам в возрасте от 8 до 80 лет было просто противопоказано появляться на берлинских улицах. Всего же за время «освобождения» Германии советские солдаты, по оценке Э. Бивора, изнасиловали около 2 миллионов немецких женщин – от девочек до старух.

Рецензируя книгу Э. Бивора, газета «The Deily Telegraph» от 24 января 2002 г. приводит следующие данные: «Когда югославский коммунист Милован Джилас (Milovan Djilas) заявил протест Сталину, диктатор взорвался: “Как так, Вы не можете понять солдата, который прошагал тысячи километров через кровь, огонь и смерть и хочет развлечься с женщиной или взять себе какую-нибудь безделушку?”. А когда немецкие коммунисты предостерегли его, что изнасилования отвращают от них население, Сталин вспылил: "Я никому не позволю втаптывать в грязь репутацию Красной Армии!"».

Энтони Бивор показывает, что советские солдаты нещадно насиловали не только немок, но и русских женщин, освобожденных из «фашистского рабства». Что уж говорить о прочих славянках? Лев Копелев вспоминает, как еле спас от оравы пьяных танкистов девушку-польку, вопившую: «Йезус Мария, я полька!». Впрочем, на доблестных совков это не оказывало ни малейшего воздействия, их остановил лишь наведенный пистолет (а мог бы и не остановить!). Да что там польки: вспомним осень 44-го, «освобождение» Югославии. Сербы очень скоро пришли в ужас от дикого поведения нахлынувших с востока «братушек». Не в Восточной Пруссии, задолго до Берлина, в «братской» славянской стране – изнасилования, грабежи, короче, весь джентльменский набор красной военщины. Кстати, знакомая белоэмигрантка, проживавшая тогда в Белграде, рассказывала, что совки зверски, скопом изнасиловали ее подругу, русскую.

Массовые военные преступления красных продолжались и после капитуляции Германии. В мае 1945 года знаменитый германский летчик-ас Эрих Хартманн в составе колонны пленных и гражданских беженцев был передан американцами совку. Ему пришлось стать бессильным очевидцем чудовищного «пира победителей».

«Проехав несколько миль, колонна остановилась. Эриху и его товарищам приказали спуститься на землю. И тут в поле их окружили русские солдаты. Полные дурных предчувствий немцы начали выбираться из грузовиков. Русские немедленно начали отделять женщин от мужчин.

Прежде чем американцы уехали, они получили представление о том, на какую участь они невольно обрекли немецких женщин и детей, единственным преступлением которых было то, что они родились в Германии. Американцы обнаружили, что их союзники способны превзойти все мыслимые и немыслимые пределы человеческой жестокости. Молодые парни из Алабамы и Миннесоты воочию увидели Медведя в действии.

Полупьяные солдаты Красной Армии, увешанные винтовками и пулеметами, построили безоружных немцев в шеренги. Другие русские начали валить на землю женщин и девочек, срывать с них одежду и принялись насиловать свои жертвы прямо перед строем остальных русских. Немцы могли лишь молча сжимать кулаки. Американские солдаты из своих грузовиков смотрели на все это широко открытыми глазами.

Казалось, их просто парализовало это зрелище. Когда две молодые немецкие девушки, раздетые догола, с криком бросились к грузовикам и в отчаянии начали карабкаться туда, американские часовые оказались достаточно сообразительными, чтобы втащить их наверх. Русским такое благородство совсем не понравилось. Стреляя в воздух и дико крича, русские бросились к американским грузовикам. Американские солдаты поспешно взяли оружие на изготовку, и грузовики помчались по дороге. Когда исчезло последнее препятствие, русские набросились на немецких женщин.

Молодая немецкая женщина, чуть за тридцать, мать 12-летней девочки, стояла на коленях у ног русского капрала и молила бога, чтобы советские солдаты взяли ее, а не девочку. Но ее молитвы остались без ответа. Слезы текли по щекам, когда она посылали молитвы к небу. Немецкие мужчины стояли, окруженные пулеметными стволами.

Русский капрал отошел от женщины, его лицо исказила глумливая усмешка. Один из солдат изо всех сил ударил женщину сапогом в лицо. “Проклятая фашистская свинья!” — заорал он. Молодая мать упала на спину. Солдат, который ее ударил, выстрелом в голову из винтовки убил ее.

Русские хватали всех немецких женщин, которых видели. Маленькую дочь убитой женщины потащил за танк убийца ее матери. К нему присоединились другие русские. Полчаса раздавались дикие крики и стоны. Потом совершенно голая девочка, не способная держаться на ногах, выползла назад. Она скорчилась и замерла.

Однако в той общей картине зверств, которую сейчас представлял луг, страдания этой девочки не были чем-то особенным. Беспомощные немцы убеждали русских часовых позволить им помочь девочке. Взяв винтовки наперевес, русские позволили германскому медику подойти к девочке. Через час она умерла, и ее последние всхлипывания огнем жгли сердца Эриха и его солдат.

8- и 9-летних девочек раз за разом безжалостно насиловала озверелая русская солдатня. Они не выказывали никаких других чувств, кроме ненависти и похоти. Пока все изверги удовлетворяли себя среди диких криков и плача женщин, Эрих и его солдаты сидели под дулами пулеметов.

Забрызганные кровью русские, удовлетворив вожделение, сменяли товарищей за пулеметами, принимая охрану над германскими солдатами. Матери пытались защитить своих дочерей, но их избивали до потери сознания и оттаскивали в сторону, а потом насиловали в таком состоянии. Закаленных в боях пилотов, прошедших сотни боев и получивших множество ран, просто отшвыривали в сторону. Пораженный в самое сердце тем, что увидел, Эрих нечеловеческим усилием воли подавил приступ рвоты.

Подобная оргия просто не могла тянуться долго. Похоть была насыщена, и начали появляться первые признаки жалости. Иногда ухмыляясь, иногда безразлично, иногда чуть удрученно, русские солдаты вернули женщин и девочек, над которыми кончили издеваться. Тех, кого утащили прочь от грузовиков, больше никто не видел. Остальные падали без чувств на руки потрясенных отцов и мужей. Они полной мерой хлебнули унижения и страдания, но все это еще не закончилось.

Немцы были согнаны в импровизированный лагерь на лугу. Им было позволено пройти к озеру, чтобы умыться и постирать одежду. Потом вокруг луга было выстроено кольцо из 30 танков, чтобы организовать охрану на ночь. Русские солдаты снова и снова возвращались к немцам, утаскивая женщин и девочек, которым не могло помочь присутствие мужей и отцов. Насилие продолжалось всю ночь, прекратившись только перед самым рассветом. Женщин притащили назад, как сломанные куклы, когда русские натешились. Солдатам JG-52 (эскадрилья, в которой служил Э. Хартманн – А.Ш.) этой ночью пришлось сделать трудный выбор, и многие из них его сделали.

Когда первые лучи солнца упали на окруженный танками луг, множество немцев не поднялось. Те, кто проснулся, обнаружили, что находятся в ужасном царстве смерти, которая каленым железом запечатлелась в их памяти навсегда. Когда Эрих проснулся, то увидел унтер-офицера с женой и дочерью, лежащих рядом. Сержант тихо перерезал жене вены на руках самодельным кинжалом. Потом он так же убил свою 11-летнюю дочь, после чего перерезал вены и самому себе. Жизнь медленно уходила из них, пока Эрих спал невдалеке.

Другие мужчины задушили своих жен и дочерей, после чего сами повесились на бортах грузовиков. Они предпочли смерть долгому и мучительному умиранию. Эрих начал спокойно разговаривать сам с собой, чтобы преодолеть страшное воздействие кровавых сцен на сознание. “Ты должен жить, Эрих, что бы не случилось. Ты ДОЛЖЕН выжить, чтобы рассказать другим о том, во что сам не можешь поверить сейчас, когда смотришь на все это. Ты никогда не сможешь забыть, что способны натворить люди, опустившиеся ниже всяких животных”» (Р. Ф. Толивер, Т. Дж. Констебль, «Эрих Хартманн: белокурый рыцарь Рейха», Екатеринбург, 1998).

По словам известного журналиста Дэниела Джонсона, «немецкие женщины военного поколения все еще называют военный мемориал Красной Армии в Берлине "Могилой Неизвестного Насильника”». Что же касается пафосного монумента «воина-освободителя» с немецкой девочкой на руках, то, как подметил историк Марк Солонин, «немецкая девочка могла оказаться в руках советского солдата в другой ситуации и с другими для девочки последствиями»…

Апрель – май 2009 г.

Статья опубликована 3 мая 2009 г. в блоге автора shiropaev.livejournal.com и воспроизводится здесь с его любезного разрешения.

Недавно немецкие ученые обнародовали результаты своих исследований, в результате которых пришли к неожиданным выводам: разглядывание женских прелестей мужчинам не только приятно, но и полезно для здоровья. Мужчины, которые, к примеру, имеют возможность регулярно наслаждаться видом обнаженной женской груди, значительно меньше подвержены риску инфаркта или инсульта.

К тому же, согласно данным медицинского эксперимента, 10-минутное созерцание обнаженной женщины с лихвой заменяет мужскому организму полчаса интенсивных занятий спортом. Авторы публикации в журнале The New England Journal of Medicine также установили, что благодаря регулярному созерцанию красивой и большой женской груди среднестатистический мужчина может увеличить продолжительность жизни на 4-5 лет.

Не прошло и двух месяцев, как результаты исследования стали применяться в практических целях. Но не в самой Германии – центре современной медицины, а в российской глубинке. Лечебное учреждение деревни Вагина, что в Аромашевском районе Тюменской области, намерено стать первопроходцем в деле излечения и профилактики сердечно-сосудистых заболеваний у мужчин, закупив в медицинских и профилактических целях продукцию компаний Playboy, Penthouse, Hustler и т.д.

В деревне, носящей столь необычное название, проживает всего пара сотен человек. Сами жители произносят название с ударением на первом слоге. Но по легенде, эту деревню в XIX веке назвал именно Вагина (влагалище) уездный доктор, разозлившийся на местных женщин, которым регулярно делал аборты.

Как объясняют медики, ничего удивительного в немецком исследовании нет. Все дело в сексуальном возбуждении, которое испытывают мужчины от вида обнаженной женщины. Либидо активизирует работу сердечно-сосудистой системы и увеличивает приток крови и, следовательно, кислорода ко всем тканям организма. Вследствие этого, риск инфаркта или инсульта уменьшается на 50%. Результат от просмотра порно, вероятно, еще больше, так как сексуальное возбуждение становится еще больше. Впрочем, исследователи пока не проверили предположение относительно просмотра порнофильмов.

http://www.newsru.com/world/01apr2009/vagina.html

Понравилось название

В Ужгороде проходит фестиваль эротического искусства "Мартовские коты"

Более сорока художников из разных уголков Украины и Беларуси два дня подряд показывают свои произведения в Ужгороде на Международном фестивале эротического искусства "Мартовские коты". Также участники фестиваля читают откровенные стихи и прозу, поют лирические песни. Похожего действа больше нигде в мире нет. Организаторы стремятся популяризировать в Украине эротическую культуру.

"В 90-е годы, как сняли цензуру, пошло много некачественного материала, так еще и закомплексованные были люди, которые не могли себе позволить себя раскрепостить, освободить себя от каких-то пут, от каких-то предрассудков, которые запрещали открывать культ тела", - говорит Вик Коврей, организатор фестиваля, передает ЗакарпатьеOnline.

Художники открыли фестиваль флеш-мобом: пригласили на центральную городскую площадь помяукать с ними вместе всех небезразличных к эротическому искусству. Оно - вечно, уверены организаторы фестиваля. И добавляют: творчество уверенно избавляется от скромности, в нем появляется интимная и откровенная эротика. На фестивале популяризируют лишь утонченную и качественную эротическую культуру.

Вплетать в произведения эротические нотки весной легче всего, признаются художники. Они охотно демонстрируют откровенные фотографии и поют лирические песни. А сегодня вечером позволят художникам разрисовать свои обнаженные тела.

Больше всего зачаровывают гостей фестиваля откровенными чтениями. Эротика в стихах юных поэтов - раскованная, у старших авторов - сдержаннее. 28-летний поэт из белорусского города Брест Сергей Прилукский признается: в эротической поэзии он оголяет душу.

"В поэзии - эротика в квадрате, так как в стихе тебе нужно не просто там раздеться, а по возможности снять с себя не только одежду, а и кожу, и быть максимально искренним в стихах. Даже если эротика не очень откровенная, на втором плане она таки всегда присутствует", говорит Прилукский.

Эротика умело прокладывает себе дорогу к современному искусству. Главное - соблюдать меру, говорят организаторы ужгородского фестиваля и предостерегают поэтов и читателей от чрезмерного эротизма, последствия которого - неутешительны. Вместе с тем, утонченная эротика улучшает эстетический вкус и лирическое настроение.

Отметим, что на Западе периодически проходят выставки эротики в литературе и искусстве, и даже выставки эротики каменного века.

http://rus.newsru.ua/rest/29mar2009/koty.html

Женщину, которая желает секса, можно вычислить и по поведению: обычно ее выдает живая мимика и непосредственность при общении.

Вопреки устоявшемуся мнению и обилию поговорок, которые увязывают сексуальную раскрепощенность женщин со степенью их опьянения, трезвые в глазах мужчин выглядят гораздо привлекательнее. А злоупотребляющие спиртным вообще могут довести своих партнеров до импотенции.

Есть еще и чисто математический способ проверить, насколько ваша избранница сексуальна. Измерьте длину ее тела и бедра. Поделите одно число на другое - получится «индекс желания». Чем короче бедро по отношению к телу, тем индекс больше, а значит, и выше темперамент. Например, соотношение 170 см роста к 70 см бедра дает посредственный результат 2,4. А если те же 170 см поделить на 50 см, то индекс получается куда выше - 3,4. Минимальной планкой считается коэффициент 1,8, а максимальной - 4,3.

http://www.zagolovki.ru/daytheme/bomba/14Mar2009

Когда-то давно старый индеец открыл своему внуку одну жизненную истину.
— В каждом человеке идет борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк представляет зло — зависть, ревность, сожаление, эгоизм, амбиции, ложь... Другой волк представляет добро — мир, любовь, надежду, истину, доброту, верность...
Маленький индеец, тронутый до глубины души словами деда, на несколько мгновений задумался, а потом спросил:
— А какой волк в конце побеждает?
Старый индеец едва заметно улыбнулся и ответил:
— Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь.

http://www.imperija9.com/%D0%9F%D1%80%D0%B8%D1%82%D1%87%D0%B8/?news&90769&90771

В Германии исследователи пришли к неожиданным выводам, что разглядывание женской груди мужчинам не только приятно, но и полезно для здоровая.

Выяснилось, что мужчины, которые имеют возможность регулярно видеть обнаженную женскую грудь, значительно меньше подвержены риску инфаркта или инсульта, пишет "Немецкая волна".

К тому же, согласно данным медицинского эксперимента, опубликованным в журнале The New England Journal of Medicine, десятиминутное созерцание с лихвой заменит мужскому организму полчаса физической работы или занятий спортом.

Дело в том, что сексуальное возбуждение активизирует работу сердечно-сосудистой системы и увеличивает приток крови и, следовательно, кислорода ко всем тканям организма. Вследствие этого, риск инфаркта или инсульта уменьшается на 50%.

Авторы публикации также установили, что благодаря регулярному созерцанию большой женской груди среднестатистический мужчина может увеличить продолжительность жизни на 4-5 лет.

Тем не менее, пациентам в Германии эти выводы особой выгоды не принесут. "Данное исследование не может считаться достаточным поводом для покрытия расходов пожилых пациентов на покупку Playboy или Penthause, уверен представитель больничной кассы AOK.

Стоит добавить, что согласно результатам недавних социологических исследований большой грудью обладают самые сексуально привлекательные женщины. Кроме того, они обладают маленьким ростом и длинными ногами. И действительно, такой идеальной фигурой обладают наиболее желанные женщины XX и XXI века - Мэрилин Монро, Скарлетт Йоханссон и Рэкуэл Уэлч.

http://rus.newsru.ua/world/03feb2009/syla_hrudej.html